Annotation

Когда перевод этой книги попал к нам в редакцию, мы приняли его за очередную имитацию (хотя и довольно качественную) стиля Буковски, Хемингуэя, парижской прозы Генри Миллера etc. В сети почти не нашлось информации, которая подтверждала бы существование заявленного автора. Однако, копнув глубже, мы убедились, что Эрих фон Нефф действительно существует, имеет публикации в США и Европе, недавно ему исполнилось восемьдесят лет, и он вышел на пенсию, а до тех пор работал докером в порту Окленда (Калифорния). Тогда-то мы взглянули на книгу совсем другими глазами. Действие рассказов происходит на прибрежных шоссе и в борделях Калифорнии и Техаса, в берлинском варьете, в флорентийском театре. Это истории о странных встречах и мимолётных отношениях, в которые вступает герой, странствуя по миру. Книга впервые издана в 1999 году на французском языке под названием ‘Prostitutees au Bord de La Route’ (издательство Cashiers de Nuit). Мы рады представить вам её первое русскоязычное издание.

«Мои драгоценные»

В хлам

Собаки всё понимают

Заведение мадам Вонг

Фелляция

Зелёная уточка

Женщина-ястреб

Журнал PhotoMetro

Длинные чёрные перчатки

Зелёные чулки

Туфли на шпильках, чулки в сеточку

Глаза быков*

Об авторе

Литературно-художественное издание

«Мои драгоценные»

Я подобрал её неподалёку от городка, называвшегося Пойнт-Арена; она направлялась на север. Длинные чёрные волосы, бёдра чуть широковаты. Держалась она независимо.

— Я из апачей, — ответила она на мой незаданный вопрос. — А ты из какого племени?

Потом сказала:

— Заверни-ка в город. Хочу купить пива.

Я завернул в город, остановил машину возле винной лавки. Моя попутчица вернулась с упаковкой из шести банок.

Потом сказала:

— Подбрось меня до почты.

Я довёз её до почты. Она вернулась в машину с двумя открытками. Спросила:

— Есть ручка?

Я дал ей ручку.

«Мои драгоценные Роберта и Лиза, я еду на север. Один хороший человек согласился меня подвезти. Люблю вас, сильно-сильно. Ваша мама», — написала она на одной открытке. А на другой: «Генри — ты ленивый говнюк. Потратил всё пособие на своих приятелей и на шлюх. Отвези моих драгоценных деточек к бабушке. Я еду на север, чтобы найти работу. Может, на Аляску. Хелен».

Она снова сходила на почту, чтобы отправить открытки. Когда вернулась, я сказал:

— Не уверен, что смогу отвезти тебя дальше Юрики.

— Ладно, — сказала она.

Я завёл мотор; она открыла банку пива. Дорога шла вдоль побережья; серые морские волны бились о серые прибрежные камни. Моя попутчица протянула мне банку; я отхлебнул глоток. Пить не хотелось. Было холодно и пасмурно. Она принялась за следующую банку. Я заметил, что она вся дрожит, куртки у неё не было. Моя старая куртка из толстой кожи лежала сзади, в багажнике универсала. Куртка была тёплая, но в ней было неудобно вести машину. Я остановился на пригорке, сходил к багажнику за курткой. Когда вернулся, попутчица стояла рядом с машиной и смотрела на морской прибой. Я тоже взглянул на прибой, вскользь, без особого интереса. Я не находил ничего интересного в волнах, бьющихся о камни. Просто стоял рядом и смотрел. Налюбовавшись вдоволь, она вернулась в машину. Я почувствовал раздражение. Она явно видела в прибое нечто большее и, к тому же, заставила меня ждать.

Я подал ей куртку.

— Вот, — сказал я. — Можешь оставить себе.

Я был горд собой.

— Ах, ты — мой спаситель.

Она просунула руки в рукава, посмотрела на меня и улыбнулась. Похоже, она была рада надеть тёплую куртку.

— Я так скучаю по моим драгоценным деткам, — сказала она.

Я догадался, что отец детей намеревается их забрать. А она сбежала.

Она продолжала пить пиво. Сидела рядом, прижималась ко мне. Я чувствовал тепло её тела даже через одежду. Куртка была ей чересчур велика, она куталась в неё, как в одеяло. С лёгким хлопком открылась ещё одна банка; я слышал, как шипит рвущийся наружу газ.

— Ты ведь не обижаешь женщин, правда? — вдруг спросила она.

— Нет, — сказал я. И я был честен. Ну, почти. При определённых обстоятельствах я бы мог, наверное… Но в любом случае без рукоприкладства.

— Кстати, меня зовут Хелен. А тебя?

— Эрих.

Мы пожали друг другу руки. Её ладонь была мягкой и тёплой. Я взглянул на её узкие брючки — явно сшитые на заказ, с характерными складочками, как будто она полдня просидела в офисе. Не очень-то подходящая одежда для Аляски. Кроме сумки из супермаркета у неё с собой больше не было ничего. Определённо, она не была похожа на человека, собравшегося в дальнюю дорогу.

— В прошлый раз я ехала с дальнобойщиком, — похвасталась она.

Ну надо же.

— А я был пивоваром, — сказал я. — Работал на заводе «Лаки Лагер».

— Пила я такое. Хотя я пью любое, какое есть на полке.

А что, практично. Бери то, что есть на полке, и пей. Сведи множественность вариантов выбора к тому, что первым подвернётся под руку.

— Мне нужно по-маленькому, — сказала она.

Я остановился на ближайшем пригорке, на обочине. Она вышла и присела на корточки прямо возле машины.

— У тебя есть туалетная бумага? — спросила она.

Я достал рулон пипифакса из бардачка, протянул ей в окно. Жутко неудобно разгуливать с мокрыми ляжками.

— Мне тебя сам бог послал, — сказала она. Отличный комплимент всего лишь за кусок туалетной бумаги.

Натянув брючки, она встала и теперь смотрела назад, на юг. В ту сторону, откуда уехала. Потом снова села в машину, и я выехал на шоссе.

— Я оставила своих деток в Глендейле, — сказала она, открывая очередную банку.

Я бросил на неё короткий взгляд; она смотрела на дорогу. Я продолжил поглядывать в зеркало заднего вида, высматривая лесовозы. Парни, что водят лесовозы, могут сильно рассердиться, если вовремя не уступить им дорогу. Но в зеркале не было ничего, кроме отматывающегося назад шоссе. Попутчица привалилась к моему плечу. Мы въехали в городок под названием Элк.

— Есть охота, — сказала она.

Я подъехал к закусочной «Бакхорн». Высокая женщина, наряженная в бабушкино платье, стояла за стойкой. Пока Хелен прихорашивалась в туалете, я заказал две порции ежевичного пирога и мороженое. Женщина в бабушкином платье принесла заказ, она прямо-таки лучилась улыбкой. Я и раньше бывал в этом заведении, ел их ежевичный пирог. Они здесь сами собирают ягоды, сами пекут пироги. Женщина в бабушкином платье подавала тарелки с гордостью. Я заметил несколько пятнышек ежевичного сока на её фартуке. Сборщица ягод.

Хелен присоединилась ко мне за столом. Села и жадно накинулась на пирог, как будто даже не понимая его вкуса. Явно не истинный ценитель ежевичных пирогов. Вот что с людьми делает голод. Пока я доедал свою порцию пирога, Хелен заказала себе борщ. Принесли огромное глубокое блюдо свекольного супа, от которого шёл пар. Она склонилась над ним; я пошёл в туалет. Сквозь стену туалета были слышны звяканье тарелок в мойке, грохот передвигаемых по плите сковородок и кастрюль, человеческие голоса. Типичный кухонный шум. Когда я вернулся в зал, Хелен сидела за столом и смотрела в сторону стойки, где никого не было. Я оплатил счёт, за обоих. Она продолжала сидеть.

— Хочешь посмотреть на фотографии моих драгоценных деточек? — спросила она. Полезла в свою сумку и достала оттуда потёртое кожаное портмоне. Открыла его. Стандартный набор непримечательных семейных фотографий, оправленных в пластик. Она щёлкнула пластиковым держателем, сказала:

— Вот они.

Выложила рядышком на стол две фотографии девочек лет семи-восьми. Её драгоценные были одеты в маечки: у одной была жёлтая, у другой — зелёная. У них были индейские пронзительно-чёрные глаза, чёрные волосы, смуглая кожа. Если бы я рассматривал школьный альбом, то вряд ли выделил бы их фотографии среди прочих. Но сейчас фотографии лежали передо мной, специально вынутые из портмоне. Я смотрел на девчачьи портреты. Их мать ждала от меня какого-то комментария. Я улыбнулся и сказал:

— Похоже, они настоящие красавицы.

— Мой муж — француз, — сказала она.

Это что, должно каким-то образом объяснить красоту её детей?

— Сочетание индейской и французской крови — давно не редкость, — сказал я.

Для меня это был просто исторический факт, для неё — кровосмесительный брак. Я посмотрел на её лицо. Обратил внимание на пару намечающихся морщинок. У белых женщин такие морщины появляются значительно позже. Я всегда связывал это с условиями жизни. А она, похоже, об этом не задумывалась. Может, считала, что высокородная французская наследственность поможет справиться с морщинами и прочими невзгодами.

Случается, женщины выбирают себе пару из худших соображений.

— Видишь, — сказала она. — Они у меня не только красавицы. Они ещё и умнички.

— Не сомневаюсь, — сказал я.

«Этот её Генри, настоящий ли он француз? — подумал я. — Этот безработный пьяница из Глендейла?» Как-то иначе я представлял себе французов.

— Роберта и Лиза, — сказала она, убирая фотографии в портмоне, а портмоне — обратно в сумку.

Я оставил чаевые и вышел на улицу.

Мы поехали дальше на север. Мимо скал, иссеченных ветрами, изломанных прибоем. Мимо сосен и кипарисов, чьи кроны сформировал морской бриз. Колёса наматывали чёрную ленту асфальта, расстилавшуюся впереди.

Она снова взялась за пиво. Похоже, привычное для неё занятие — судя по тому, как уверенно она держала банку и ловко прикладывала её к губам.

— С ними всё будет в порядке, — сказала она.

— Как думаешь зарабатывать деньги? — спросил я.

— Найду работу на Аляске, — ответила она. — Ну и соображу чего-нибудь по дороге.

Я подумал, что по дороге будут только грузовики.

Мы доехали до Мендочино, города художников, по большей части совершенно безвестных. Зато здесь не водилось пьяных индейцев. Миновали Мендочино и поехали в сторону Форт-Брэгга, города рабочих.

Ветер свистел у нас в ушах, когда мы переезжали мост через реку Нойо. Хелен допила последнюю банку пива.

— Постараюсь поймать здесь другую попутку, — сказала она.

Я остановил машину.

— Спасибо, — сказала Хелен.

Я подал ей сумку. Хелен вышла, захлопнула дверцу, помахала мне рукой на прощание.

Она принялась голосовать, едва я отъехал. Водители машин и грузовиков должны были видеть её ещё с моста. Она стояла с совершенно безразличным видом, как будто ей было всё равно, кто её подберёт.

В хлам

Я задремал в придорожной канаве. Вернулся из Европы без гроша, теперь добирался автостопом из Нью-Йорка в Сан-Франциско. Прошёл час, может больше. Автомобили с зажжёнными фарами проносились мимо. Некоторые я видел, некоторые — проспал.

Я услышал, как взревел мотор грузовика, когда водитель сменил передачу. Поднялся на ноги, снова пошёл голосовать. Грузовик не остановился. И следующие за ним — тоже. Я снова остался на дороге один.

Снова огни фар. Легковушка? Нет, это был раздолбанный пикап. И он затормозил возле меня.

— Ну, не стой — залазь давай, пока не замёрз, — сказал водитель пикапа.

Я сел в машину. В кабине играла музыка в стиле кантри. Мы ехали по крайней правой полосе, слушали ковбойские песни. Нас обгоняли грузовики; их задние огни уносились вперёд, словно метеоры, исчезали вдали. Водитель пикапа покрутил ручку настройки радиоприемника, потом вернулся на прежнюю волну. Я заметил в окно указатель «Тексаркана». Убедился, что еду в нужную сторону, и снова задремал. Песни в стиле кантри терзали мои уши. Неважнецкие колыбельные. Из-под полуопущенных век я видел задние огни грузовиков, много огней…

— Я еду в Свитуотер, — сказал водитель пикапа.

— Годится, — ответил я.

— Я нефтяник, работаю на буровой. Последние пару недель вкалывал в две смены.

— Похоже, пора немного расслабиться.

— Нажраться в хлам, ты хотел сказать. Я намерен не просыхать, пока не уеду из Свитуотера.

Он отхлебнул глоток пива, затем передал бутылку мне. «Пёрл Лагер». Я тоже сделал глоток, вернул бутылку обратно.

— Мне нравится бурить дырки, — сказал он.

— Может, я тоже когда-нибудь попробую.

— А что, присоединяйся. Пойдём в одну смену.

Наверное, следовало согласиться, но я должен был вернуться в Сан-Франциско. Не то чтобы у меня была назначена дата, какой-то определённый срок. У меня ведь даже не было постоянной работы. Но я должен был вернуться.

Мы проехали мимо месторождения. Мимо уродливых силуэтов нефтяных вышек. В кабине гремела музыка кантри. Мы следовали за красными огнями, но они ускользали в темноту. Водитель пикапа пьянел.

— Нравится мне это. Ты когда-нибудь напивался до полного беспамятства?

— Бывало.

— Служил?

— В морской пехоте.

— Я тоже. Сначала Пэррис-Айленд, потом отправили в Корею. Поганая была заваруха.

— Я пошёл служить уже после.

Взошло солнце. Он наклонил голову, вглядываясь в дорогу налитыми кровью глазами. Затем всё-таки опустил солнцезащитный щиток.

Мы остановились возле придорожного кафе. Мне пришлось как следует хлопнуть дверцей, чтобы она закрылась. Водитель пикапа ввалился в кафе бесцеремонно. Никто не удивился; заведение было как раз для людей его сорта, тут к такому привыкли. Подошла официантка, у неё были рыжие волосы и скуластое лицо. Наверное, кто-то из предков был мексиканцем. Ей было слегка за тридцать. Стреляла глазками, сложила губки бантиком. Я был готов побиться об заклад, что она за милю учует нефтяника с тугим бумажником.

— Чего желаете?

— Стейк и яичницу — для меня и моего напарника.

— Кофе хотите, мальчики?

Мы кивнули.

— У меня есть уютная комнатка в подсобке, — шепнула она. Как-то чересчур долго записывала заказ. Медленно произнесла: — Так… ладно, — и удалилась.

— Нипочём не пошёл бы с ней в подсобку, — сказал водитель пикапа.

— Не стану осуждать тебя за это, — сказал я. — Знаешь, я до сих пор не спросил, как тебя зовут.

— Эл.

— А я — Эрих.

Официантка вернулась с нашим заказом. Я, конечно, слыхал, что в Техасе готовят большие стейки. Мне подали овальную тарелку, с одной стороны лежала поджаренная яичница-глазунья из четырёх яиц, с другой — здоровенный кусок мяса с подливкой. Огромные кофейные кружки. Это Техас, Тотошка. Я был голоден как волк, хотя ни за что не признался бы в этом. Я не хотел, чтобы Эл подумал, что я — нищеброд.

Мы поглядывали друг на друга, кромсая свои стейки, затем принялись орудовать вилками, отправляя кусочки мяса в рот. Словно ни он, ни я, не хотели показаться чавкающими животными. Мы сдерживались изо всех сил, чтобы соблюсти видимость приличия. Вскоре на тарелках не осталась ничего, кроме нескольких косточек и остатков яичницы.

— Ещё кофе, мальчики? — спросила официантка.

— Я под завязку, — сказал Эл.

— Техасский стейк и яичница — это сила, — сказал я.

— А кофе? — спросил он.

Я промолчал. По-моему, Эл и не ждал от меня ответа. Он расплатился с официанткой, оставив ей щедрые чаевые.

— Славно закусили, да? — сказал Эл, когда мы возвращались к пикапу.

— До отвала, — сказал я. — Грех жаловаться.

— Давай-ка сгоняем и возьмём себе парочку полдюжин.

Мы купили две упаковки по шесть банок пива, забрались в пикап и стали пить.

— По-моему, я в говно, — сказал Эл.

Мы пили. В пикапе изрядно пованивало; мы потели в душной пивной атмосфере, обоим давно следовало помыться. На дороге были видны грязные следы от колёс грузовиков. Временами нам попадались целые автопоезда, проносились мимо, каждый по своему собственному маршруту.

Мы катили в сторону Свитуотера, налитые пивом до бровей. Мы были пьяны, а день ещё только начинался. Появлялись и пропадали автозаправочные станции. Появлялись и пропадали шестибаночные упаковки.

— Где р’ботать бушь? — спросил Эл.

— В порту, как обычно, — сказал я.

— Забей на эту х’ню, — сказал он. — Я ж грю, давай со мной, на буровую. Ты ж свой мужик, морпех. Да?

— Мне нужно домой, — сказал я.

— Потом жалеть будешь, — сказал он.

Так и вышло.

Собаки всё понимают

Хелен Фрейзер была неприкаянной душой, совсем как те брошенные собаки, которых она подбирала по всей округе. По утрам, когда я включал разбрызгиватели, установленные на газонах бульвара Бразерхуд-уэй, появлялась Хелен со своими пёсиками. Они были без поводков, игривые, одержимые страстью валяться на мокрой траве.

Хелен когда-то была на войне в Испании, служила в бригаде имени Линкольна. В каком качестве, я так и не понял; она городила какую-то невнятицу, когда пыталась мне это объяснить. К слову, она была коммунисткой, вдовой, имела двух взрослых детей. Её поколение сформировали тридцатые, теперь же ей осталось лишь возиться с брошенными собаками. Она уже давно перестала читать труды Маркса, перестала ждать мировую революцию.

Я видел её сквозь завесу водяных брызг. Неясная тень в сопровождении двух других теней, поменьше. Собаки. Ну точно, Хелен. Давление в разбрызгивателе менялось, пульсируя; струи воды взметались и опадали, то открывая, то снова скрывая вид на процессию. Вот Хелен впереди, а собаки следуют за ней по бокам. Всплеск радужных струй. Теперь собаки выдвинулись вперёд. Держатся начеку. Держась подальше от брызг, я вышел навстречу. Псы приветствовали меня рычанием, хотя мой запах был им знаком. Всегда настороже, охраняют свою хозяйку, не доверяют чужакам.

— У нас утренняя прогулка. Правда, мальчики?

Хелен погладила псов, чтобы успокоить. Они обнюхивали подошвы моих ботинок. Вероятно, я где-то наступил на особо интересную какашку. Они всё никак не могли уняться, нюхая; их собачьи мозги явно нашли что-то интересное в запахе моей обуви.

Один из псов был чёрный лабрадор-ретривер. Другой — немецкая овчарка; серо-чёрный, похожий на волка кобель. Он хромал, должно быть, вывихнул лапу.

— Я нашла лабрадора на озере Мерсед. Он стоял на берегу, у самой воды, и смотрел на уток.

По поводу некоторых её найдёнышей возникали вопросы. Представьте себе: собака на берегу озера, и никого поблизости. Значит, собаку бросили. Не обязательно верный, но наиболее вероятный вывод. Особенно если вы предрасположены повсюду находить брошенных собак.

— Он был насквозь мокрый, я вытерла его своим пальто, — сказала Хелен с гордостью. У неё было бежевое пальто из верблюжьей шерсти. Недурное из него полотенце. Под пальто было надето тонкое красное платье из акриловой ткани. Синтетика плотно облегала тело, демонстрируя, что под платьем не надето ничего. Ежедневно Хелен проходила по нескольку миль своей бодрой раскрепощённой походкой; у неё были крепкие ноги, которые не стыдно показать. Нижнее бельё не соотносилось с её стилем ходьбы.

— Капитализм, — сказала Хелен, возвышая голос. — Вот что капитализм делает с собаками и людьми. Рабочих увольняют, они стоят в очередях за бесплатным супом. А о собаках больше заботиться некому.

Псы взирали на неё с таким видом, как если бы понимали, что речь идёт о непростой судьбе собак в капиталистическом обществе. Тяжёлые времена: то рецессия, то депрессия.

У нас есть Общество по защите домашних животных, специальные собачьи корма, а также законы, регулирующие содержание собак. Мы придумали собаководство, выводим особые породы для побед на собачьих выставках. Породы с родословной, в отличие от беспородных ублюдков — результатов беспорядочных кровосмесительных связей.

— Дети приезжали прошлым вечером, — сказала Хелен, резко сменив тему. — Марша опять беременна.

В её голосе слышалась покорность перед судьбой. Марша опять беременна. Это было неизбежно. У Марши уже две гири на ногах. Как у её мамочки.

При звуках имени Марши собаки навострили уши. Марша занимала важное место в сердце Хелен, её имя было произнесено по-особому. Собаки смотрели на Хелен с пониманием.

Муж Марши не был ни социалистом, ни коммунистом. Марша тратила свою жизнь впустую.

— Дэнни вымахал под потолок. Работает в порту, как его отец когда-то.

Голос Хелен дрогнул. Хэл, её муж, погиб на работе. Несчастный случай. Сорвался груз стали, Хэла раздавило в лепёшку. До своего последнего дня он был членом компартии. Жертва гравитации и классовой борьбы. Так рабочие массы были сокрушены капиталистами. Несправедливость — внезапная и жестокая. Собаки начали чесаться. Собаки понимают, что значит угнетение — жестокими людьми, безжалостными блохами.

Сын вырос большим. Это важно, даже в семье коммунистов. Ваш сын достигает определённого возраста, и вы задумываетесь: будет ли он расти или останется недомерком. У разных детей этот период наступает в разное время; родители ждут с нетерпением. И расстраиваются, если ожидание затягивается.

Сын вырос, а дочь снова беременна. Различие между полами, которое даже собаки могут понять.

Я направился в сторону церкви Томаса Мора, к системе управления автополивом. Хелен шагала рядом. Почти бесшумно, как индейский разведчик. Собаки бежали позади, обнюхивая траву. Они были очень разборчивы, сторонились острых листьев, прямо как коровы.

Пульт управления автополивом был расположен между церковью Томаса Мора и синагогой Бет Израэль. Между христианством и иудаизмом. Символично.

— Израиль становится фашистским государством, — заявила Хелен. — Мы сражались с фашизмом во время Испанской революции, потом во Вторую мировую. Израилю следовало бы извлечь урок.

Псы недовольно зарычали. Фашизм, нацизм. Люди, марширующие в начищенных до блеска сапогах. Доберманы и овчарки, призванные на службу в полицию. Собаку с вывихнутой лапой следует пристрелить. А лабрадоры принадлежат к нечистой расе. Должны подчиняться доберманам и овчаркам.

Раса недопсов должна служить расе сверхпсов.

Псы оскалили клыки, они были готовы сражаться с фашизмом. За равенство всех людей и собак.

Только в Израиле всё совсем не так. Собаки лучше знают, их не проведёшь,

Я выключил разбрызгиватели второй, четвёртый и шестой, затем включил первый, третий и пятый. Чёт и нечет. Чётные номера своё отработали, пришло время нечётных. Тумблеры чётных номеров были красного цвета, нечётных — чёрного. Очевидные отличительные признаки. Чтобы не перепутать ненароком. Чётные номера перестали разбрызгивать воду, начали работать нечётные. Псы носились по траве, уворачиваясь от брызг.

— Что случилось, что ты перестал со мной этим заниматься? — спросила Хелен.

— Посещал семинар по логическому мышлению, — сказал я.

Логос. Разум. Всё проистекает из разума. Собачий образ мыслей. Мужской образ мыслей. Женский образ мыслей. Логика, логические системы определяют мышление. Мысль прежде секса. Прежде действия. Прежде собак.

— Мы могли бы уединиться в кустах, — сказала Хелен. — Там, куда брызги не долетают.

Ни чётные, ни нечётные.

Мы проскочили между двумя всплесками.

— А место здесь совсем неподходящее, — сказала Хелен. — Так что я тебя обслужу.

Она опустилась на колени, прямо на землю. Человеческие самец и самка, в кустах, между церковью и синагогой. Обеими руками Хелен стискивает мои ягодицы. Ни Логоса, ни логики, только зоология. Животворная жидкость изливается в женский рот. Без оплодотворения.

Нечётные дают всплеск.

Собаки лают.

Собаки всё понимают.

Заведение мадам Вонг

Лили родом из Вьетнама, её волосы — как вороново крыло. Она работает в так называемом массажном салоне мадам Вонг, что в округе Тендерлойн, Сан-Франциско. У Лили очень приятная улыбка и жемчужно-белые зубы. Немаловажное сочетание в её профессии.

«Лили» — её профессиональный псевдоним.

Она обслуживает монтажников и прочих строительных рабочих, что трудятся поблизости на возведении высоток. А также она обслуживает офисных клерков, что перекладывают бумажки в правительственном учреждении по адресу Голден-Гейт авеню, 450. И ещё захаживают управленцы среднего звена, что пытаются держаться тут за своих. Клерки и управленцы носят скучные чистенькие костюмы, но клиенты из них неважнецкие — скупые и надоедливые, в отличие от монтажников.

Лили работает в дневную смену, тридцать часов в неделю (Блоссом Вонг верит в права женщин и социальную справедливость). Если вы заглянете в салон мадам Вонг в правильный момент, то застанете там Лили, одетую в красное платье с длинным разрезом сбоку. Нижнее бельё Лили не носит. Сзади на платье есть застёжка-молния. Лили с лёгкостью может до неё дотянуться, расстегнуть — и выскользнуть из платья в мгновенье ока. В этом у неё огромный опыт.

Красное платье Лили носит не всегда. Иногда она надевает чёрное, исключительно соблазнительное. Гораздо реже она носит зелёное. У Лили есть платья и других цветов. Полагаю, она выбирает их по настроению.

Но для клиентов её настроение всегда одно. Их встречает жизнерадостная женщина, готовая в любой момент заняться сексом, с нетерпением ждущая возможности удовлетворить мужскую похоть; женщина, которая никогда не спит, не ест, не испражняется; женщина, которая никогда не залетит. Женщина, которая никогда не откажет.

Эта женщина, что носит красное платье, или чёрное, или зелёное (или какое-нибудь ещё), — она умеет выжать из мужчины все соки. Прежде чем это случится, она выскользнет из своего платья и ловко спрячет его куда-то. По разным причинам я ни разу не видел, куда. И вот она обнажена и готова.

Её тело всегда в превосходной форме, не то что у большинства клиентов. Но это благодаря им она в такой форме, именно они поддерживают её в тонусе. Ей постоянно приходится подстраиваться под особенности телосложения каждого клиента, приходится подстраиваться под ритм их движений. Широкий диапазон динамических нагрузок: клиенты то низкие, то высокие; то мускулистые здоровяки, то вялые жирдяи. Непрекращающийся секс с бесчисленным количеством партнёров. Эротическая гимнастика в течение всего рабочего дня.

Порой все комнаты оказываются заняты, и приходится ждать. «Не желаете ли чая?» — спросит Лили тогда. И приготовит вам чай.

Возле входа есть небольшой бассейн, где плавают золотые рыбки. Вы пьёте чай, смотрите на рыбок. Они снуют в воде и выглядят очень счастливыми. Они называются золотыми, но на самом деле красные. Они смотрят на вас с таким видом, будто знают много такого, чего знать не следует. Когда же им надоедает смотреть, они прячутся от вас в маленьких песчаных замках на дне бассейна.

Рыбок легко выманить, если бросить им немного корма. Ящички с рыбьим кормом стоят здесь же, рядом с бассейном. Можно взять щепотку корма, рассыпать по поверхности воды — рыбки тут же приплывут и начнут взбудораженно хватать корм своими маленькими ртами. Как мало им нужно для радости.

Лили тоже рада: вы пришли! Вы выпили чаю, развлеклись тем, что покормили рыбок, и у вас есть деньги. Лили очень рада, что у вас есть деньги.

Сколько же Лили на вас заработает? Это зависит от разных причин. Лили неплохо осведомлена, что зарплаты монтажников и прочих строителей повыше, чем у госслужащих из здания 450 по Голден-Гейт авеню. И даже повыше, чем у некоторых управленцев, пожалуй. С другой стороны, строители закончат с высоткой и переберутся на новое место, а клерки и управленцы приносят постоянный доход.

В дни зарплаты, да ещё когда строители подогреты алкоголем, Лили имеет от 50 до 80 долларов с каждого. А иногда и больше. В то же время, навеселе или нет, на госслужащих и управленцах можно поиметь от 20 до 40, и это предел.

Они обналичивают чеки, затем идут накатить стаканчик в бар О’Мэлли, что по соседству с заведением мадам Вонг. Подготавливаются. Затем стучатся в двери салона. При этом ведут себя очень сдержанно, потому что мадам Вонг сначала отодвинет занавесочку и посмотрит, кто пришёл. Мадам Вонг не привечает людей определённого типа. В особенности людей непотребно пьяных, которые могут стать причиной проблем и нежелательного внимания полиции. У Блоссом Вонг очень длинный список людей, которые ей не по нраву, но эти — на первом месте. Лишь один взгляд, а глаз у неё намётанный, и мадам Вонг либо откроет дверь, либо скажет: «Извините, мы закрыты».

Практически, момент истины. Скажет ли она, что закрыто? Как правило, нет. Но порой бывает иначе. Некоторых это может сильно разочаровать. Но спорить бесполезно, её слово окончательное.

Так что вы за человек? Из тех, что согласны с запрашиваемой ценой, не мнутся на пороге, не тянут время и уходят без лишних напоминаний? Тогда добро пожаловать.

Или вы из тех, кто платит мало, но требует побольше времени и ласк, из тех, кто не следует заведённым порядкам? Проходите мимо, не задерживайтесь.

Теперь, если вы попали в число избранных, мадам Вонг опустит занавеску и отопрёт дверь. И запрёт её снова, как только вы зайдёте.

Возможно, вы пришли к определённой девушке. Если нет, кто-то из девушек обязательно вами займётся. Вы принадлежите к одной из трёх каст: строители, менеджеры, клерки. Разумеется, внутри каждой касты имеется своя иерархия. Водопроводчики ценятся выше плотников. Магистры делового администрирования — выше бакалавров прикладных наук. Зодчие бюрократических пирамид — выше рядовых бюрократов. А внутри каждой иерархии есть своя иерархия. Вы чувствуете себя более значимым, если принадлежите к некой касте и занимаете определённое место в иерархии.

Несмотря ни на что, прежде чем потешить себя, любой член касты с любой иерархической ступени должен помыться. И неважно, насколько чистым вы себя считаете, мадам Вонг требует, чтобы вы приняли душ, помылись с мылом и вытерлись насухо. Только после этих процедур разрешён доступ к женскому телу. Понимаете сами или нет, но вы — грязны.

А затем наступает момент, которого вы так долго ждали. Сейчас вас обслужат.

Я тоже бывал в салоне мадам Вонг. Тоже мылся с мылом, потому что был грязен. Меня тоже обслуживала бывшая солдатская девка. Я тоже просовывал свёрнутые в трубочку деньги в ложбинку между её грудей.

Фелляция

Лили пишет письмо по-вьетнамски. Прекрасный почерк. И сама она — прелесть.

Лили — из так называемых «людей в лодках», беженцев из Вьетнама. Не всем из «людей в лодках» удалось добраться до заветного берега. Некоторые из тех, кому удалось, живут в Сан-Франциско, в округе Тендерлойн. Где живёт Лили, я точно не знаю. По-моему, где-то на другой стороне улицы, напротив салона мадам Вонг. Зато я знаю, где живёт сестра Лили. Во Вьетнаме. Я знаю это, потому что когда я пришёл в салон, Лили сказала: «Я пишу письмо сестре — во Вьетнам». Ещё она сказала: «Милый, дай мне минутку».

И я смотрел, как она пишет письмо. Очень аккуратно, буквы с завитками. Закончив писать, она посмотрела на меня.

— Давненько ты к нам не заходил, милый.

Это верно, клиент я весьма непостоянный.

— Нужно расплатиться, — сказала Лили.

Я расплатился.

— Теперь мы пойдём в душ.

Мадам Вонг настаивает на гигиене. Мы вымылись с мылом, затем насухо вытерлись полотенцами.

— Я нравлюсь тебе, милый? — спросила Лили.

Конечно, она мне нравилась. Как же иначе?

— Иди ко мне, милый.

У неё были крепкие груди с тёмными сосками. Мне были привычны более светлые. Лили убавила и без того тусклое освещение.

Её чёрные волосы щекотали мою кожу. Лили улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами. Снова спросила:

— Я нравлюсь тебе, милый?

Она ждала моего ответа.

— Да, ты мне нравишься.

Она прильнула ко мне, легонько потёрлась всем телом. Затем приступила к обычной прелюдии: оральным ласкам.

Меня это всегда удивляло. Не знаю, может, некоторым клиентам требуется дополнительная стимуляция. Может, они даже настаивают на этом. Я же не из их числа. Но в любом случае это было приятно.

Настал момент принять горизонтальное положение, лицом к лицу.

Момент неуверенности. Наверное, для этого и нужны оральные ласки. Чтобы справиться с неуверенностью.

Интимная близость. Тесное соприкосновение — кожей, взглядом. Лили направляет меня, у неё богатейший опыт.

Смогу ли я?..

Момент ужасной паники.

Ноги раскинуты, всё сжалось внутри.

И — всё хорошо. Жуткий момент миновал.

На коже выступает пот, крупными каплями. Объятия становятся крепче. Тело исторгает внутренние флюиды. Кульминация.

Затем мы снова идём в душ. Снова моемся с мылом. Когда я вытираюсь полотенцем, Лили произносит: «Я тоже кончила, милый».

Я задумываюсь: правда ли это? Был ли у неё свой кульминационный момент?

Зелёная уточка

Посреди бассейна есть фигурка из раскрашенного гипса, зелёная уточка. Вокруг неё плавают золотые рыбки. Я пришёл сюда, чтобы сделать то, что давно собирался сделать. А пока сел на подушки, разложенные возле бассейна.

Золотые рыбки плавали бесконечными кругами, гонялись за хвостами друг дружки. Их жабры трепетали, процеживая воду. Из клюва зелёной уточки бил фонтанчик. Мелкие брызги падали на поверхность воды, формируя концентрические круги.

Я бросил в воду щепотку корма. Стайка рыбок бросилась к угощению, едва не выпрыгивая из бассейна. Ещё! Дай ещё! Прожорливые твари. Я не стал больше их кормить. Рыбки возобновили гонки с преследованием вокруг зелёной уточки.

Я принялся разглядывать фонтан. Зелёная краска местами облупилась, открыв взгляду белый гипс.

Возле бассейна сидела Сюзи. И Лили рядом с ней. Они тоже смотрели на рыбок и на зелёную уточку.

— Милый, хочешь двух девушек сразу? — спросила Сюзи.

За двойную плату, разумеется. Это само собой, можно и не уточнять. Конечно, я хотел двух девушек. Должно быть весело: можно потискать четыре сиськи. И пососать, одну за другой. Четырёхкратное оральное удовольствие.

Я кивнул, соглашаясь. Заплатил двойную цену.

Они провели меня через холл. Сюзи открыла дверь; втроём мы заняли почти всю комнату. Сюзи и Лили вжикнули молниями, я принялся расстёгивать пуговицы.

Раздевшись, я лёг на массажный стол. Они смотрели на меня, словно медсёстры на пациента в операционной. Покорный кусок человеческой плоти, с которым они намеревались проделать определённые процедуры.

Сюзи завела привычный разговор, точно как секс по телефону: «Милый, тебе нравится вот так? Ух ты, какой большой!»

Я не стал возражать против комплиментов, превозносящих величину моего члена. Размер которого, если бы его принялись измерять лучшие ученые, скорее всего, был бы сочтён приемлемым.

Сюзи и Лили приступили к оральным манипуляциям. Я лежал, глядя в потолок, тискал их ягодицы.

Я поднял голову, посмотрел на них. Сразу две чёрные гривы щекотали мой живот. Женские соски легонько касались кожи, наполняя тело животным электричеством. Мои бёдра судорожно двигались вверх и вниз. Дрожь прошла по всему телу, утихла. Лили накрыла мои чресла белым полотенцем, хорошо впитывающим влагу.

Сюзи и Лили заговорили между собой, по-вьетнамски. Может, они говорили обо мне? Сравнивали меня с другими своими клиентами? Может, они пришли к заключению, что лучшие учёные оказались правы на мой счёт?

Лили ушла. Наверное, её ждал очередной клиент. Сюзи склонилась над умывальником, чтобы прополоскать рот. Я слышал, как она булькает водой в горле и отплёвывается остатками моей спермы.

А я лежал, накрытый полотенцем. Я услышал, как закрылась дверь. Тогда я встал, скинул полотенце, принял холодный душ. Потом оделся и вышел из комнаты.

Я направился к бассейну с рыбками. К зелёной уточке.

Женщина-ястреб

Её чёрные ногти были отполированы до зеркального блеска. Она подравнивала их со всем тщанием специальной маникюрной пилочкой. Покрывала чёрным лаком. Полировала. Снова красила и снова полировала. Слой за слоем, раз за разом. Многократно. До тех пор, пока ногти не становились идеально ровными, идеально гладкими, идеально чёрными. Десять маленьких сверкающих антрацитовых зеркал. И в каждом отражалось её лицо.

Словно когти хищной птицы. Каждый длиной в полтора сантиметра. Если отрастить длиннее, они становятся ломкими. Её — были крепкими.

Чёрные волосы — сверкающие, как и ногти — ласкали её плечи своими прикосновениями.

Гладкий чёрный шёлк тесно облегал её тело. Длинный разрез слева открывал изящные изгибы ноги от лодыжки до самого бедра.

Я посмотрел на декоративный пруд с золотыми рыбками. На дне поблёскивали монетки. Брось монетку в пруд, загадай желание. Затем попробуй найти свою монетку в пруду.

Она продолжала полировать ногти. Поглядывала в мою сторону.

Я бросил монетку, но не стал ничего загадывать. Опустил руку в воду. Золотые рыбки покусывали мои пальцы, только я им был не по вкусу. Разочарованные, они уплывали прочь.

— Лили готова, — произнесла она с ощутимым вьетнамским акцентом. Чёрный шёлк пришёл в движение; каждая остановка открывала взору её левое бедро.

Зачем я пришёл в это заведение? Из-за своей вьетнамской кормилицы? Моё детство прошло на Филиппинах, а моя кормилица была родом из Сайгона. Она держала меня на руках, хлопала меня по попке, мыла мой пенис. Да, она мыла меня, вытирала полотенцем, переодевала. Она вырастила меня, она вскормила меня своей грудью.

Я вскормлен молоком вьетнамской женщины, я жадно сосал её грудь. Молоко было пряным, потому что сама кормилица ела вьетнамскую еду: мясо диких свиней, собак, мартышек. Должно быть, с её молоком я впитал веру в сверхъестественное.

— Лили сейчас тобой займется, — сказала она, приобняв меня за талию. Прикосновение кончиков её ногтей ощущалось через одежду.

Здесь было шесть дверей. Она открыла одну из них. Я заплатил за приватность. Она указала мне на душ и вышла, закрыв дверь. Я слышал её удаляющиеся шаги. Я знал, что она вернётся, попозже.

Я разделся. Зашёл в душ, задернул занавеску. Ручки кранов были помечены буквами — ‘H’ и ‘C’. Я повернул сразу обе, отрегулировал температуру воды по своему вкусу. Струйки падали на мою спину, стекали вниз. Я повернулся; вода омыла мой живот, горячие ручейки побежали по моим гениталиям, по ногам. Поток, смывавший пот и грязь, уходил в слив.

Я закрыл краны, отодвинул занавеску в сторону. Чистое полотенце лежало на массажном столе. Я вытерся насухо, присел на стол, опустил голову, глядя себе под ноги. Много кто здесь сиживал. Неужели они тоже пялились в пол? А может, они смотрели на стену? Я посмотрел на стену, выкрашенную светло-зелёным. Там висел большой ротанговый мат. Филиппинский…

Я и мои родители уехали в Сан-Франциско, в северную страну, незадолго до вторжения японцев на Филиппины. А она, моя ама, — погибла. Японские солдаты изнасиловали её, а потом отрубили ей голову. За то, что она выкормила меня, американского мальчика по имени Эрих фон Нефф. Я стал причиной её гибели. Я всего лишь пил молоко из её груди, и этим погубил свою кормилицу.

В углу комнаты, возле светло-зелёной стены, стоял журнальный столик. На столе, в стеклянном светильнике, горела свеча. Рядом со свечой лежал журнал «В кругу семьи».

Кто-то забыл это здесь? Или наоборот — оставил намеренно? Это какой-то намёк? Впрочем, неважно. Я был в комнате один, и мне было всё равно.

Я услышал, как негромко стукнула дверь.

Она. Откуда она? Из дорогого борделя в Сайгоне? Или из какой-нибудь маленькой деревни? Да какая, в сущности, разница?

Как оказалась здесь? Приплыла на корабле контрабандистов, в переполненном трюме, смердящем мочой, дерьмом, разлагающейся плотью мертвецов, которых ещё не выбросили за борт.

Так хотела попасть в Америку, великую страну с национальным флагом и национальным гимном.

Её длинная тень пролегла наискосок через всю стену. Я хотел задуть свечу, хотел, чтобы меня окутала полная темнота, лишь бы не видеть этот тёмный силуэт.

Я перевёл взгляд прямо на неё. Её подбородок был слегка выпячен вперёд. Не будет ли она слишком требовательной? Ненасытной? Не буду ли я поглощен без остатка, отдавшись этой тьме?

Мысли, что будоражат мужское естество. Я был растерян; пенис безвольно обмяк.

Пламя свечи замерцало. Тень на стене зашевелилась. Женщина склонилась ко мне, прошептала несколько слов низким гортанным голосом, возвращая силу моим чреслам. Чёрный шёлк соскользнул к её ногам. Она опустилась на колени. Нижней частью живота я чувствовал её горячее дыхание.

Я хотел, чтобы меня поглотили. Жадно, страстно.

Поклонение фаллосу. Непрекращающийся ритуал.

Лили лелеяла меня. Её слюна увлажнила мой пенис, её волосы щекотали мой пупок.

Она встала, легонько толкнула меня в грудь кончиками ногтей. Я вытянулся на массажном столе, глядя в зелёный потолок. Она взобралась на меня, прижалась всем телом. Своими бёдрами я чувствовал её тёплые бёдра, своей грудью — её грудь.

Я проник в неё.

Война. Хаос. Как противоположность Логоса. Война. Искусство войны. Напишите об этом книгу. Или нарисуйте картину. Если выйдет хорошо, удача будет сопутствовать вам. Война. Сражайтесь без сожалений, чтобы завоевать новые территории.

Война. Боевые знамёна. Свастика. Жёлтый флаг с девятью бычьими хвостами. Танковая армия. Золотая орда. Символы. Национальные. Исторические. Бессмысленные.

Мы были мокрые от пота. Мы тяжело дышали.

Два человека.

Фон Нефф из племени гуннов. Коренастых кочевников с длинными косматыми волосами и узкими тёмными глазами. Они жили давно, много веков назад.

И она, из племени завоёванных.

Протрубил рог — сигнал, означающий, что можно грабить и насиловать. Она пыталась убежать. Отчаянно сопротивлялась. Царапалась.

Тщетно.

Ей овладели. Пустили по кругу. Потом бросили её тело на корм зверям и птицам.

Ястреб клевал её плоть. И её плоть стала плотью ястреба. И плоть ястреба была пожрана, став плотью другого существа. И так много раз…

Её острые ногти впились в мою спину. Я воспарил…

Я насытился.

Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Каждый теперь был сам по себе.

Я слышал, как она плещется в душе. Вымывает из себя моё семя. Принимает ли она противозачаточные?

А может она забеременеть? Проститутки ведь не могут забеременеть. Или могут? Случайно, по недосмотру. Смогу ли я узнать, что у меня есть ребёнок? Вряд ли.

Но что, если она всё-таки забеременеет? Она ведь не сможет работать какое-то время. А у меня появится ребенок, живущий где-то в округе Тендерлойн. Ещё одна жизнь, через яйцеклетки и сперматозоиды унаследовавшая сущности всех предков.

Будет ли это девочка, похожая на мою кормилицу? Женщину с полной грудью. Или это будет мальчик с монгольскими чертами, черноволосый, с пронзительно-чёрными глазами?

Я вышел из комнаты, миновал пруд с золотыми рыбками. А она вернулась на своё место, продолжила совершенствовать маникюр.

Терзающие память воспоминания.

Чёрные образы.

Чёрные когти.

Журнал PhotoMetro

Бамбук.

Бамбук.

Пахнет настоящими джунглями, пахнет гнилью. Миниатюрный бамбуковый лес стоит вокруг джакузи — в зелёных глиняных горшках, расписанных чёрными драконами.

Я увидел, как её золотистое платье мелькает в просветах между бамбуковых стволов.

— Хочешь чаю?

Я протянул руку. Она подала мне чашку, держа её обеими руками. Горячий чай. Какой смысл пить горячий чай, принимая горячую ванну? Всё просто: вам предлагают чай — вы пьёте, это приятно. Чайная церемония. Хотя, она же японка, что она может знать про чайную церемонию? Впрочем, может у неё была возможность научиться. Кому какое дело, в конце концов?..

Она удалилась. Золотистое платье промелькнуло по другую сторону бамбуковых зарослей.

Я снова погрузился в горячую воду. Не спеша, дюйм за дюймом. Пузырьки воздуха щекотали мою кожу. Я опустился на самое дно. Слышал, как шумит насос, нагнетающий воздух в ванну. Ощущал кожей поднимающиеся к поверхности пузырьки. Только пузыри, вода и я. Пребывающие в своём собственном микромире. Триедином. Каждая сущность порождает другую. Без объяснений. Без вопросов. Без размышлений… Самодостаточные. Ещё есть крепкая основа для самодостаточности.

Я вынырнул на поверхность. Из подводного микрокосмоса — в привычное пространство, разделённое на три измерения, под определёнными углами пронизанное  линейным временем.

Всё тот же бамбук. Я посмотрел сквозь заросли и увидел…

Глаза.

Мой дядя Джеймс был одним из выживших в марше смерти на полуосторове Батаан*. По обе стороны тропы, по которой гнали пленных, рос бамбук. Чьи-то глаза наблюдали за маршем из зарослей. Спасали пленников, когда выпадал шанс. Присматривали за Джеймсом.

Стрелы бамбука. Линии, там и сям прочерченные в пространстве. Под разными углами, во всех измерениях. Но не пересекающиеся.

Мы смотрели друг на друга сквозь бамбуковые заросли. Глаза в глаза.

— Ещё чаю? — спросила она.

— Да, пожалуй. Ещё чаю.

Она ушла за чаем. Я слышал её удаляющиеся шаги.

Я уселся на край джакузи. Сидеть на торце твёрдых дощечек было жестко. Неподалёку от джакузи кто-то оставил журнал Photo Metro. Я потянулся и взял его в руки. Странный выбор для этого места. Почему именно репортажный фотожурнал? Почему не свежий номер Playboy или любого другого порножурнала? Я вообще ни разу не видел здесь порножурналов; вероятно, таковы предпочтения клиентуры. Изысканность? Отсутствие интереса? Или просто потому, что через пару минут вы сможете и увидеть и ощутить реальную женскую плоть. Вам предоставят первоклассный товар. Так к чему суррогаты? Не стоит спешить. Расслабьтесь с картинками из Photo Metro.

Журнал за октябрь 1984 года предлагал вниманию читателей интервью с фотографом Уильямом Гарнеттом, а также несколько его работ, снятых с высоты птичьего полёта.

Перспектива. Аэрофотоснимки Гарнетта демонстрировали американские ландшафты, обрамлённые линиями дорог, прямыми и извилистыми. Топология прямых и извилистых линий, формирующая целую нацию. Горы, поля, здания — вместе с географическими координатами. На снимках были как отдельные объекты, так и целые массивы. Люди тоже попадались — как едва различимые точки.

Я сидел на краю джакузи, болтал ногами в воде и обливался потом. Если бы мои ноги могли впитывать воду, она просочилась бы по моему телу и выступила каплями сквозь поры на лице. Как если бы я был растением. Чёртовым бамбуком.

Я услышал её шаги. Увидел сквозь бамбуковую поросль, как она подходит. Всё ближе и ближе. А я просто сидел и обливался потом.

Я не сделал ничего. Побоялся риска. И поэтому чувствовал вину. Будь оно всё проклято.

«Прости, Джеймс, я не смог заставить себя прочитать твою рукопись про Батаанский марш смерти и концлагерь в Билибиде. Я написал письма в Сенат, в Конгресс, в архив военно-морского флота. В ответ они прислали мне много разных бумажек, которые следовало считать официальными документами.

Я переслал эти бумажки и твою рукопись некоторым выжившим в Марше смерти. Но я так и не смог заставить себя это прочитать.

Для меня «Батаан» и «Кабанатуанский концлагерь» — всего лишь слова. А ты рисковал жизнью, когда вёл там свой дневник. Но я принадлежу другому времени, для меня эти слова не значат ничего».

Она протянула мне чашку обеими руками. Я принял чай, выпил его одним глотком. Всё, я уже был сыт по горло чайной церемонией.

Невозмутимое лицо, обрамлённое чёрными волосами, миндалевидные глаза.

— Хочешь, сделаю массаж?

Кодовое обозначение секса. Обычные слова, сложенные в обычную фразу. Ни для кого не секрет.

Я дотянулся до своей одежды, достал бумажник. Одежду я держал поблизости, чтобы была у меня на виду. Так оно спокойнее.

Она убрала деньги в кошелёк, кошелёк положила на скамейку. Затем через голову сняла с себя платье, свернула его и положила поверх кошелька. После этого она скользнула ко мне в джакузи. В тесное цилиндрическое пространство. Мы касались друг друга; меня соблазняли мокрые пряди её волос.

Вместе мы погрузились в горячую воду; спину щекотали воздушные пузыри.

«Джеймс, я якшаюсь с твоим врагом и мне плевать. Я буду стараться протолкнуть твою рукопись, но сам читать её не стану».

Слабоволие?

Я принадлежу другому времени; у меня своя любовь, своя ненависть.

Она вылезла из джакузи на деревянный настил. Дощечки вибрировали под её ногами. Уходя, она наступила на журнал Photo Metro.

Я снова взял журнал в руки.

Он промок насквозь.

Впрочем, в его заметках всегда было много воды.

* «Марш смерти на полуострове Батаан» — трагическое событие, произошедшее во время Второй мировой войны на Тихоокеанском театре военных действий. 9 апреля 1942 года, после поражения при битве за Батаан, генерал-майор Эдвард Кинг сдал свою группировку, насчитывающую 78 тыс. солдат, противостоящей японской армии. Пленных солдат прогнали пешим маршем протяженностью 97 километров до концентрационного лагеря в Кабанатуане. Около 10 тыс. пленных погибло от голода, жажды, ран или были убиты конвоирами без всяких причин. Батаанский марш смерти признан военным преступлением. (Прим. переводчика)

Длинные чёрные перчатки

Её тень скользила по стене. Я шёл вперёд, она шла рядом. Длинноногая черноволосая красотка в чёрных перчатках до локтя. Вздымалась упругая грудь, вышагивали точёные ножки. Тень на стене следовала за ней по пятам.

Она протянула вперёд правую руку. Выставила вперёд правую ногу. Левая рука и левая нога остались неподвижны. Тень на стене замерла. Я смотрел на чёрные перчатки, на волосы цвета воронова крыла. Они были чернее ночных теней.

Я повернулся к стене. Правая перчатка двинулась вправо, левая — влево. Затем они медленно соприкоснулись над её головой. Тень от левой ноги вытянулась горизонтально. Затем женская тень совершила изящный полуоборот. Руки прижались к бокам, описали призрачный круг. Она прижала носок левой ноги к правой, сделала полуоборот. Тень на стене превратилась в сплошной чёрный силуэт.

Чёрные перчатки скрестились. Пришли в движение вокруг её лица. Одна ладонь указала вверх, другая — вниз. Затем наоборот.

Чёрные волосы падали ей на плечи, похожие на мазки кисти импрессиониста. И вдруг, словно взмах вороновых крыльев, взметнулись в воздух. Чёрные пряди струились потоком. Я смотрел, не отрываясь. Волосы снова упали ей на плечи.

Ночь. Тьма.

Чёрные бархатные перчатки гладили мою спину, чёрные волосы ласкали моё лицо. Призрачные гибкие руки обняли меня. Увлекли в беспросветную ночь.

Зелёные чулки

Я встретил её на перекрёстке Гоф-стрит и Оук-стрит; она шла в сторону оперного театра. В тёмных волосах просвечивали рыжие пряди, её натуральный цвет. Её прическа всегда выглядела подобным образом. В прошлый раз я видел её в супермаркете «Пэйлесс», что на бульваре Алемань. Нос у неё был залеплен большим куском пластыря; на пластыре были видны капельки засохшей крови. Явное свидетельство мужского гнева. Сейчас я был рад видеть, что с ней всё в порядке. Помню, раньше она была одной из девушек по вызову в заведении мадам Вонг.

Моя жена уехала в Мексику на пару месяцев. Я не из тех людей, что способны на сексуальное воздержание в то время, пока мы отдыхаем друг от друга. Пускай даже католическая церковь утверждает, что я должен блюсти супружескую верность, и нравственное большинство с этим полностью согласно. А с точки зрения феминисток, нарушая моральные устои, я становлюсь сексистом и грязной свиньей. Клеймо ставить негде.

Для человека, оказавшегося под этими трёхсторонними санкциями, сервис мадам Вонг — просто божье благословение. Святотатство? В конце концов, я не собирался заводить себе любовницу, рискуя доконать собственный брак. И я не хотел рисковать подцепить гадкую венерическую болезнь. А девочки мадам Вонг регулярно проходят медосмотр.

Я пришёл в свой пустой дом. Приготовил себе фантастический ужин: сосиски, немецкая горчица, французский хлеб, пиво. Покончив с едой, посуду мыть не стал, уселся на диван в гостиной и принялся бездумно листать роман об эротических похождениях разведённой писательницы, происходивших в Париже пятидесятых годов. Дразнящее чтиво для сексуально озабоченного рассудка. Я чувствовал специфический жар, разливающийся по телу. Мои кулаки сжимались и разжимались. Воображение рисовало эротический балет, исполняемый парочкой гладких мускулистых ножек.

Мои пальцы как будто сами собой набрали номер заведения мадам Вонг.

— Хочу танцовщицу, — сказал я в телефон.

Ждать просто не было сил. Эротический балет кружил голову. Прекрасные женские бёдра ласкали себя, страстно тоскуя по мужчине.

В дверь тихонько постучали. Эти люди привыкли к неожиданным вызовам. И они не могут быть слишком щепетильными.

— Да-да, я знаю, ты от Блоссом Вонг, — сказал я, открывая дверь.

Она была обута в коричневые ботинки, её длинные точёные ноги обтягивали зелёные чулки. Платье цвета морской волны с глубоким декольте; сумочка на плече, тоже зелёная. В чёрных волосах — рыжие прядки; её натуральный цвет.

— Я — Шерон, — сказала она.

Сумочка соскользнула у неё с плеча. Шерон огляделась вокруг, оценивая обстановку дома, которой моя жена посвятила немало времени, и одобрительно кивнула. Затем она подтянула сумочку за ремень, а я достал из бумажника кредитку. Бело-голубой пластик давно был наготове. Шерон написала сумму, я расписался. Настала пора снимать одежду. У Шерон было телосложение настоящей танцовщицы и грация, пленяющая публику.

В этот раз её публикой был я; в моей голове звучал «Марш Радецкого».

Стоя на одной ноге, Шерон подтянула другую ногу, чтобы расстегнуть уже наполовину разъехавшуюся молнию. Потом, словно марширующая мажоретка, она подняла другую ногу, расстегнула молнию. Сняла ботинки, опустевшие, они понуро поникли, сморщились. Теперь платье, цвета морской волны. Шерон потянулась за спину и одним движением расстегнула его сверху донизу, открыв моему взгляду свою гладкую спину. Платье соскользнуло к её ногам, упало на пол возле ботинок. Нижнего белья на Шерон не было, только чулки. Видимо, удобства ради. Специфика профессии: следует быть готовой к разному. Шерон продолжила танец мажоретки; вскинула одну ногу, чтобы скатать чулок, затем — другую. Движения идеально ложились на музыку, что звучала в моём воображении. Пришлось напомнить самому себе, что неплохо бы включить обогрев электроодеяла.

— Так значит, тебе нравятся танцовщицы, — сказала Шерон.

— Типа того.

Я решил поддержать разговор, потому что отношусь к тому типу людей, которым нужен настоящий эмоциональный контакт. Секс с женщинами вроде Шерон происходит слишком быстро.

— Где ты училась танцевать? — спросил я.

— По правде, я не особенно хотела учиться танцам. Это была мамина идея. Мне нравилось жить за городом, нравились лошади. Но мы переехали в город, и тогда мама заставила меня пойти в балетную студию.

Она опустилась на колени, прильнула лицом к моим бёдрам. Приступила к обязательному эротическому ритуалу со всей профессиональной самоотдачей. В этом деле нужны особые навыки, крепкие челюстные мышцы и ловкий язык. В моих ушах вновь грянул «Марш Радецкого». Приуготовленное фаллическим ритуалом, мужское тело слилось в объятиях с женским. Мы двигались в едином ритме, в такт музыке. Крещендо следовало за крещендо.

И всё смолкло.

Мы полежали, отдыхая. Потом Шерон поднялась, принялась натягивать свои зелёные чулки. Я смотрел, как она одевается. «Марш Радецкого» всё ещё звучал в голове, но едва-едва. Затем я услышал, как захлопнулась дверь. Мажоретка в зелёных чулках ушла.

Это было несколько лет назад. Но сейчас «Марш Радецкого» вдруг снова зазвучал в голове, а Шерон шла танцующей походкой, идеально попадая в такт музыке. Она шла в сторону оперного театра, а я видел нагую балерину в зелёных чулках. Мажоретку, двигающуюся в ритме музыки Штрауса.

Туфли на шпильках, чулки в сеточку

Вертлявые бёдра, колышутся телеса под платьями разнообразных оттенков красного. Груди, поддерживаемые корсетами, вздымаются гравитации наперекор. Глаза подведены тёмной тушью, губы накрашены алой помадой. Их губы в постоянном движении, потому что их рты жуют жевательную резинку — пока для них не нашлось другого занятия. Подмышки и интимные места обработаны дезодорантом и благоухают «Шанелью №5».

О то наслаждение, когда она берёт в рот, оставляя следы засосов и ярко-красной помады. У неё очень подвижная челюсть. И запах французских духов.

Они вихляют бёдрами; машины, проезжающие мимо, порой сигналят. Мужчины, ночные хищники, вышедшие на охоту за женской плотью, — находят желаемое, по цене от двадцати долларов и выше.

Расхаживают на каблуках-шпильках. Точёные ножки, крепкие ягодицы, соблазнительное тело. Волосы пахнут «Шанелью №5». Белозубая улыбка, окаймлённая алой помадой.

Их сумочки чёрного цвета, бесстыдно болтаются на длинных ремешках. Эти сумочки как будто бездонные.

Попробуй-ка их наполнить. Начни с двадцатки и получишь след от засоса, пятна алой помады и запах духов. Можешь потискать грудь и поразглядывать туфли на шпильках, пока тебя обслуживают.

Я подъехал. Смотрел. На вертлявые бёдра, на упругие тела и на сумочки, что могут вместить несчётное количество двадцаток. Я сидел в машине и смотрел.

Меня поманили туфли на шпильках и чулки в сеточку. Я подъехал, нащупывая в кармане двадцатку. Туфли на шпильках и чулки в сеточку двинулись в мою сторону, скользнули в машину, захлопнули дверцу. Груди притягивали мой взгляд.

— Двадцать долларов, — произнесли накрашенные алой помадой губы. Я протянул двадцатку, которую тут же поглотила чёрная сумочка.

— Поезжай на парковку, что дальше по улице, — сказали накрашенные губы.

Мы уехали прочь от шеренги туфель на шпильках, продолжающих ожидание. Чёрные сумочки покачивались в нетерпении.

— Поверни здесь, — сказали накрашенные губы.

Я свернул на парковку, проехал ряд пустых машин, втиснулся на свободное место.

— Расстегни, — сказали накрашенные губы. Тугие груди выскользнули из расстёгнутого лифчика.

— Действуй, — сказали накрашенные губы.

Ловкие пальцы расстегнули молнию на моих брюках, накрашенные губы обхватили возбуждённую плоть, оставляя следы засосов и смазанные пятна алой помады. Напряжение было снято умело и быстро.

Мои руки соскользнули с её грудей, вернулись на рулевое колесо.

— Поехали, — сказали накрашенные губы. — Поехали обратно.

Я поехал обратно.

— Останови здесь.

Она вышла из машины и вновь заняла своё место в шеренге туфель на шпильках, чулков в сеточку, накрашенных алой помадой губ.

Глаза быков*

Они, черноглазые, смотрели на нас пристально. Мы, голубоглазые, смотрели в ответ, перебегая взглядом с одного на другого. Черноглазые пронзали нас взглядами, ища слабину. Черноглазые нас ненавидели, хотя старались не показать виду. А мы не хотели играть с ними в гляделки, мы пришли полюбоваться стройными ногами и крепкими грудями. На смуглянок, одетых в красные платья, зелёные платья, чёрные платья. Только нам было всё равно, какого цвета у них платья. Смуглянки потратили немало времени, чтобы как следует прихорошиться. Они причесали свои жгучие кудри, вплели в волосы ленты. Но голубоглазые не обращали внимания, голубоглазые смотрели только на ноги и на груди. Затем выбирали плоть.

Голубоглазые — это мы, морские пехотинцы, только что выпущенные из учебки. Мы пришли завоевать Мексику. Точно так же, как морпехи, что были до нас, точно так же, как морпехи, что будут после. «От чертогов Монтесумы…»**

Сержант в учебке сказал нам: «Хотите быть настоящими мужиками — забудьте про шлюх, посмотрите бой быков». Но мы не хотели смотреть бой быков, нам было плевать на бой быков. Мы хотели вторгаться и овладевать. Мы пересекли границу, и нас было просто не остановить.

Мы приехали на такси. «Они уже ждут морпехов», — сказал таксист. Мы рыкнули в ответ, играя бицепсами со свеженькими татуировками.

Черноглазые говорили на своём языке и носили серебряные крестики на серебряных цепочках. Мы, голубоглазые, тоже были католиками. Каждый из нас ходил в католическую школу: Риордан, колледж Святого Игнатия, колледж Сердца Иисусова. Но крестиков мы не носили. Черноглазые были правовернее, чем мы. Глядя на нас, они крестились. И они носили обувь на высоких каблуках. Но всё равно они были ниже. А мы гордо взирали на них свысока.

Сержант в учебке говорил нам: «Держитесь подальше от тихуанских шлюх. Ведите себя как настоящие мужики, сходите на бой быков. Не марайте себя татуировками, не жрите мексиканскую еду. Будьте мужиками. Выпейте пива, сходите на бой быков».

Мы выпили пива и сделали себе татуировки. Мексиканские тату-мастера оставили на нашей коже свои отметины, постарались на славу. Мы ели мексиканскую еду, она нам понравилась. Очень острая. Мы смотрели по сторонам — на пыльные улицы, на грузных старух, на дремлющих в тени мужчин, на женщин под вуалью, молча бредущих в церковь. Запустение, ждущее смены государственной власти.

Мы, голубоглазые и светловолосые, пошли служить по собственной воле. Была такая популярная песня, называлась «Сёрфер Джо». «Однажды сёрфер Джо пошёл служить в морпехи…» Голубоглазый сёрфер Джо коротко постриг свои блондинистые патлы, надел военную форму и сделал себе татуировку.

Когда наш сержант впервые увидел нас в учебке, он заорал: «Сучьи отродья, от одного вашего вида блевать тянет. Вы что, хотите стать морпехами?» «Так точно, сэр!» — гаркнули мы в ответ. Он завопил: «Да вы спятили, придурки!»

Нам показывали фильмы, много фильмов про морпехов, которые всегда побеждают в бою. Гуадалканал, Тарава, Иводзима, Окинава. Морпехи были непобедимы. Но не бессмертны. Порой в живых оставались лишь двадцать из сотни. Но морпехи всё равно побеждали. Морпехи всегда побеждают. Грязные и полумёртвые от усталости поднимают свой флаг.

Сержант в учебке говорил нам: «Не ведите себя как шайка ссыкливых придурков, сходите на бой быков». К чёрту бой быков! У нас были татуировки. И форма морпехов.

«Да мы их порвем, пусть только попытаются что-нибудь выкинуть». Но они не пытались, они видели нас насквозь. Мы быстро встали. Чёрные глаза смотрели на нас торжествующе.

«Платите, морпехи. Платите за плоть!»

Глаза быков смотрели с ненавистью.

* — Описанные события имели место в 1958 году в Тихуане, Мексика (прим. автора).

** — Гимн Корпуса морской пехоты США (прим. переводчика).

Читайте продолжение в полной версии книги: https://chtivo.spb.ru/book-prostitutes.html

Об авторе

Эрих фон Нефф | 03.01.1939

Родился на Филиппиннах, в Маниле, переехал в США, служил в Корпусе морской пехоты. Получил учёную степень по философии в Государственном Университете Сан-Франциско, был аспирантом университета Данди в Шотландии. Состоит в «Обществе французских поэтов и художников». Работал докером в порту Окленда (Калифорния) до начала 2019 года. Награждён 22 литературными премиями, в том числе премией Виктора Гюго за книгу ‘Une Lancia rouge dévale Lombard Street tombeau ouvert’ (Красная Lancia рвёт вниз по Ломбард-стрит).

Литературно-художественное издание

ПРОСТИТУТКИ НА ОБОЧИНЕ

Эрих фон Нефф

Перевод: Олег Кустов

Редактура: Сергей Дедович

Вёрстка: Александра Яшаркина

Иллюстрации: Кристина Габеева

Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено

Вы закончили чтение шестой книги независимого издательства Чтиво. Мы не знаем, кто вы и когда вы, но зато вы можете узнать, насколько далеко в данный момент зашло инди-книгоиздание — на нашем канале в Телеграм: t.me/ichtivo

По вопросам сотрудничества пишите на info@chtivo.spb.ru

chtivo.spb.ru

Санкт-Петербург

2019 год