# Кубок войны и танца

Оганес Мартиросян

О мытарствах литератора в современной России: слово, любовь, смерть, духовные прозрения, соцсети, издательства Москвы, горцы Кавказа, боль и исцеление всего мира и намного больше этого. «Книга эта — любовь, должная вращать целый мир, приводить его в движение согласно своим законам, выращенным в уме», — пишет автор.

## Внутренняя политика планеты Земля


«Семь миллиардов человек держат мою ручку, чтобы я не писал. Не сотворял себя».


Что ж, мы с вами старались, но, похоже, не удержали. Чем сильнее натянута тетива, тем дальше пролетит стрела. Если так, то стрела, которая перед вами, способна прошить все планеты Солнечной системы, посадить их на нить и повесить это ожерелье на шею атланта, чтобы плечи его не расслаблялись.


«Гагарин — главный̆ герой фильма ‘‘Шоу Трумана’’».


Роман «Кубок войны и танца» повествует о жизни современного литератора из города Саратова. Его прозу и стихи не издают, пьесы его не ставят — это не происходит снова и снова, с удивительным постоянством. А он живёт, спит, ест, пьёт, помогает матери, встречается с друзьями, путешествует на Кавказ, лайкает красоток в Инстаграме, иногда пишет им послания, и всё это время в его сознании бушует неизмеримых масштабов, дикий, абсолютный мир.


«Зло должно быть наказано, нанесено на карту мира, распластано на ней, чтобы ни один город и ни одно село не остались без него, горького и родного, любимого всеми народами, заказывающими его, распределяя по ресторанам и магазинам и обеспечивая им каждого человека, являющегося самиздатом, а не ‘‘Эксмо’’ и ‘’АСТ’’».


Снова и снова герой предпринимает попытки уцепиться за реальность, найти в ней что-то, ради чего ему стоило бы оставаться в ней, хотя бы малейшую причину. Но там его поджидают только боль, скука, разочарования, безверие и тьма, в то время как безумный, яркий внутренний мир рвётся на свободу, едва сдерживаемый мало приспособленными к этому, хрупкими человеческим телом и рассудком. Стотысячеликая вечность против одной семимиллиардной населения мира, надёжно спрятанной в Саратове от всех спецслужб и тайных правительств, но не могущей больше оставаться в тени.


«Человек становится богом, выворачивая животное, находящееся в нём, наизнанку».


Форма «Кубка» может привести неподготовленного читателя в глубокий шок. Книга горька. Через несколько страниц приходит неприятие, однако ещё через несколько — смирение. Местами подкатывает тошнота, но сильное чувство сопереживания позволяет с ней справиться.


«Между человеком и смертью запас прочности, именуемый смертью. Смерть не даёт человеку умереть».


Подобно тому, как Джойс «архивировал» в «Улисс» всю предшествующую ему европейскую литературу, Мартиросян, кажется, сжимает до размеров романа весь срез современной реальности, доступный его взору и нуждающийся, по его мнению, в освещении. Впрочем не только современной — отсылки к историческому и художественному наследию Кавказа и мира встречаются часто и густо. Не меньше отсылок и к спортивному наследию, что в сочетании с предыдущими создаёт довольно диковинный вкус.


«Спорт — это Магадан».


«Чем больше я живу, тем больше познаю глубочайший смысл противостояния таких команд, как Зенит и Спартак. Эхо их битвы разносится по всему миру, не давая спать, работать и есть, мести двор, выписывать грамоты и зачинать детей. А суть их войны заключается в том, что это враждуют идеализм и материализм, разлитые в каждом клубе в равных пропорциях, и они воюют друг с другом, чтобы не воевать с собой».


На фоне прочитанного у вас может создаться впечатление, что «Кубок» — это путешествие захватывающее, но всё же по путёвке, взгляд из окна автобуса с кондиционером. Этой иллюзии стоит остеречься — возьмите с собой мачете, чтобы продираться сквозь джунгли. Где-то на трёх четвертях книги вас может застигнуть такая усталость, что захочется повернуть назад, но пути назад уже не будет: дикий мир обступит вас, захватит и сделает на время прочтения частью себя. Неизвестно, как автору удалось достичь такого эффекта, может быть, дело в захватывающей дух как транс-музыка ритмичности текста и длинных фразах, будто тренирующих восприятие, растягивающих его, учащих вниманию, а может быть, в честности описаний реалий современных России и мира.


«Россия такая страна, где курица вдвое сильнее льва».


Отдельно стоит упомянуть о линии Кавказа в произведении. Издревле его земли были источником вдохновения русских литераторов: Пушкин, Лермонтов, Толстой, Ломоносов, Радищев, Бунин, Брюсов, Пастернак, Заболоцкий, Есенин, Маяковский, кому принадлежат смелые строки:


«Только

нога

ступила в Кавказ,

я вспомнил,

что я –

грузин».


Кавказ стал краем паломничества русских писателей, и неудивительно, ведь это почти параллельный мир, воинственный, пламенный, то чужеродный, то родной. Война и танец — может быть, именно этого они там искали. Может быть, только эти два варианта взаимодействия и возможны для России и Кавказа. Но согласитесь, совсем другое дело — русский литератор кавказских кровей, неприёмное, чистокровное дитя войны и танца.


«— [Андре] написал мне о предсказаниях ясновидцев. Согласно им, весь мир вскоре возглавит Россия.

— Если это случится, то флагманом должны быть мы, люди Кавказа, а не русские и иные.

— Что я для этого должен сделать?

— Не расслабляться. Создавать и творить.

— А ты?

— Тягать штангу и писать религиозную книгу.

— Хорошо.

— Ну пока».


Ближе к концу книги в сознании всё отчётливее вырисовывается определённый образ — причём не абстрактный, а визуальный, вполне чёткий. Сначала это кажется случайностью, фокусом восприятия, но с каждым абзацем вера в эту случайность тает, и ты всё больше уверяешься, что действительно видишь конец произведения, ещё не прочитав его. Все линии так точно сходятся в одну, что никакого другого исхода уже, кажется, не остаётся, как бывает порой и в жизни. Начинаешь чувствовать себя провидцем, предсказателем. Остаётся только дойти до конца, чтобы убедиться, что ты в этом действительно хорош (если это так).


«Космос — это не внешняя, а внутренняя политика планеты Земля».


Настроение «Кубка» с первых строк напоминает поэму «Вопль» Гинзберга. Здесь, конечно, меньше битников, гомосексуалистов, наркоманов, и ангелоголовых хиппи, алчущих древнего божественного совокупления со звёздным динамо в механизмах ночи. Но зато есть Ницше, Джармуш, грузины, армяне, чеченцы, абхазы, Фейсбук, Сталин, Марс, много Цоя и сок «Фруктовый сад». В сравнении с «Кубком» «Вопль» (нашедший, впрочем, отклик в Америке своего времени) начинает больше походить максимум на громкий шёпот на фоне этой ударной звуковой волны, производимой «Кубком», громкокипящим, ищущим собрата, чтобы с ним чокнуться и, когда это произойдёт, наполнить серебряным звоном уши всех жителей планеты, а следом и других обитателей космоса, кому посчастливилось иметь слух, приспособленный к приёму волн этой частоты. Пристегните ремни, дамы и господа, время начинать матч.


Карина Подпеваева,

критик


## Кубок войны и танца


Человек начинается там, где кончается бог.


Я вышел из дома в пятнадцать ноль-ноль. На мне было всё случайное, купленное в «Спортмастере» и нигде. Я поклонился воображаемой женщине и поздоровался с отсутствующим мужчиной.


— Месье, я глоток вина.


Никто не ответил.


— Мне ответили все.


Я прошёл по улице, сел в автобус и скрылся из глаз людей, которые смотрели на меня из-за штор. Я жил в России, выезжая иногда на Кавказ, но всегда возвращался в Саратов, что принял ночь. Узкие улицы и город, выпадающий изо рта старика в виде зуба.


«Он выпущен — на свободу. Он летит в грудь противника. Убийца, точнее — град».


Я доехал до Вавилова, слез, прошёлся пешком.


— Вы не заплатили за проезд, — раздавался в моих ушах голос водителя, хотя тот промолчал, получив семнадцать рублей. Я двигался к набережной, вдыхая в себя асфальт. Люди плыли в замедленной съёмке. День подходил к концу. Унося запредельное и дорогое. Жизнь, смерть и будущее.


«Всё Довлатовым грезишь, его смертельным оружием, его миллионами долларов».


Я писал книгу, но записывал только те мысли, что переживали ночь, которые я мог припомнить наутро. Рождённые в темноте.


«Хорошо бы вина, если позволит желудок, не возьмёт в кольцо выпитое, не раздавит и не уничтожит. Не оставит в живых ни капли».


Зашёл по пути в кафе. В нём было тихо. Два посетителя. Третьим являлся я. Мне захотелось Крымского. Ничего.


— У нас только Прибалтийское.

— Пожалуйте мне стакан.


Официантка принесла заказ, смахнула крошки со стола и ушла.


— Исчезла, — промолвил я.


Шляпа лежала на столе, очки высились на носу.


«Босиком по заре».


Я взял кусок хлеба, начал макать его в пиво. Есть, потому что так. Затем купил себе шоколад, но он пах вяленой рыбой. Разочарованию не было конца. Я макал ус в стакан. Вздыхал и писал письмо. Отправил его со смартфона. Знакомой, чьё имя Сон. Но та занесла меня в чёрный список и ответила с новой страницы:


«Вы мне писали. Я тронута. Сейчас так мало мужчин, читающих настоящие книги. Они похожи на крошки, рассыпанные голубям. Зимой, когда очень холодно. Пишите. Не исчезайте».


Я прочёл письмо и поправил очки.


«Что за смерть, воскресенье, юность».


Вышел из помещения, зашагал по проспекту. Я удалялся от кафе, как приближался к нему. Тридцать минут назад. Следы уводили вниз. К воде, у которой больно. Моё дыхание совершало круговые движения и топталось на месте. Мне не нравилось это, но город запер меня в себе. А к городу стянулись все силы планеты. Чем больше был я, тем тяжелее и выше становились люди вокруг меня. Они росли вместе со мной. За ними стоял весь мир.


«Какие горы на горизонте. То ли зрение обманывает меня, то ли оно стало острым. Я должен оседлать их силой своей мысли. Подняться на самый верх. Чтоб звали меня вершиной».


Я приблизился к воде. Стоял, выпуская речи:


— Я гнев и я злость. Мои очки прожигают мир. За ними безумные солнца. В мои глаза боятся заглядывать. Ослепляют они. Обжигают. Палят. Сатана и господь — это мои глаза. Потому меня все запомнят в профиль. Так я похож на плоть.


Ко мне приблизился человек:


— Только не ругай и не бей. Дай мне десять рублей. Не хватает на транспорт.


Я смутился. Мужчина наверняка слышал мои слова. Потому и так начал. Ничего, но пройдёт. Я пошарил в кармане. Отыскалась монета. Протянул её в руку.


— Благодарен тебе.


Человек удалился, превратился в щепотку пыли, которую я положил на ладонь и сдул. Я достал сигареты и спички. Закурил. Задымил.


«Нет ни одного человека на земле, близкого мне по духу. Таково одиночество. Где нет ни одного своего, все свои. Просто нужно усилие и поворот меча. Целящегося в сердце».


Я двинулся в путь. Вокруг головы смотря. Девушки, парни, пара старух, бомж, семечки, рассыпанные на асфальте, урна, бычок, пластмассовое веселье, скомканное и разбитое, голуби, воробьи.


«Удар настигнет либо планету, либо меня. Чья рука тяжелей, мраморней и сильней».


Достал платок. Вытер глаза и нос.


«Я помню. Я весь из памяти. Меня постигло то, что должно было случиться с землёй. Я проиграл. Это было тогда. Очень давно. Я помню».


Дойдя до остановки, я сел в автобус. Ехал, прижав голову к стеклу. Читал надписи на сиденьях. Ничего интересного. Ницше мёртв, а Цой жив. Захотелось стереть. Плюнул, растёр ладонью и отдался движению. Машина гремела и бешенствовала. Мотор ревел как младенец.


«Дайте ему молока. Заправьте им полный бак».


Мы поднимались в гору. Проплывали картины из прошлого: банки, молодость, аптеки, почта, магазины и фильмы. Последних было больше всего. Комедии, драмы, ужасы. Сериалы, медленные, ползучие, снятые наспех, на раз-два.


— Сейчас читает книги пять процентов людей. Мои читатели — остальные. Они ждут меня, только меня одного. Вы слышите, люди!


Водитель остановил автобус.


— Выйдите из салона.

— Но я больше не буду.

— Вы пьяны.

— Я не пил.


Все поехали дальше. Затряслись, понеслись. Чтобы возникнуть в пробке. Прекратить исчезать. Я слегка озяб и хотел коньяка. Рюмку или стакан. Глухие провинциальные уголки моего тела подмерзали.


«Боль — это живой организм. Если она нашла приют в человеке, то уже не покинет его. Лекарства только заставят её менять место жительства. Болезнь начнёт кочевать по городам тела: сердце, печень, желудок, мозг».


К тридцати пяти годам до меня дошло: книги, музыка, телевидение, интернет стали моей частью, мной самим, я немыслим без них, потому мне не так уж и плохо, но если взять нож и срезать их, невзирая на боль, останется одно. Одиночество.


«Я всегда был одинок. Я никогда не мог подойти к девушке и познакомиться с ней, меня всегда было слишком много, не могло всё быть частью, я не помещался нигде, я блуждал, я искал, страдал».


Малейшее колебание выводило меня из себя, любое дуновение ветра, сообщение и письмо. Если я посылал свой роман на конкурс, то ответ будоражил меня.


«Меня прочтёт максимум один человек, это равняется всему человечеству, это возможность получить премию, вознестись, хотя возношусь я сам, силой мысли и духа, когда пишу свою прозу, музыку и стихи».


Мне нравилось смотреть на эмиграцию листьев, как они попадали в другую страну, чтобы слиться с ней, стать землёй.


«Есть два вида людей: те, кто скользят по льду, и те, кто проваливаются под него. Лёд — это время».


Я жил в эпоху цветов, проданных на базаре, лампочек, купленных в магазине, книг, написанных мной.


«Ограбить можно только собственную квартиру. Украсть можно только у себя».


Мне было холодно. Выйдя из автобуса, я зашёл в магазин. Зашагал по рядам. Виски, абсент, ликер. Выбрал коньяк в пять звёзд. На кассе передо мной стоял мужик с точно такой же бутылкой. С него взяли на сто рублей меньше.


«Откуда такая несправедливость ко мне, не потому ли, что я философ, молот, безумец, бог. Глыба из глыб, высота из высот. Они проверяют меня на прочность, хотят посмотреть, что я скажу, метну ли я молнию или устрою град. Одно моё слово — и лавина накроет весь город, каждого человека, но сегодня я несказанно добр».


Я вышел из магазина, поправил очки, чёрную копну волос, воротник или шарф. Дома погрузился в молчание, в кресло, в мысли, в смартфон. Стопка книг и бумаг росла на моём столе, питаясь солнцем, расположенным у меня на плечах.


«Среди людей есть несущие стены. А есть обычные, которые можно сносить. Одну за другой».


Безумие вырывалось из меня красным облаком дыма, вставало над городом и порождало вихрь. Оно охватывало людей, прибивало к земле и уносило в небо.


«Дагестанские горы, услышьте меня, напоите вином, новой драматургией, спускающейся с небес, стихами Шекспира, жившего среди вас, мясом барана, пахнущим снегом, я должен начаться, мои тексты гранит и металл, дайте им звучание, скорость, мечту, полёт. Чтобы молодость ушла безвозвратно, а я вдыхал в себя зрелость, макал её в соус, отправлял себе в рот».


Я не мог находиться в квартире. Выйдя из дома, я двинулся наугад. Я шагал по улице, а передо мной шла гора. Она удалялась от меня. Не давала взойти. С каждым шагом всё дальше.


«О вертикаль, ты покинула меня. Остаётся только идти за тобой. Плакать, когда бы мог. Не дышать холодным воздухом высоты и не метать стрелы и молнии. Не пронзать человечество, не мять его глину, не лепить из неё божества, не вести за собой».


Достаточно изношенное солнце светило над городом. Из дырок шёл свет.


«Материя прохудилась».


Устав, я вернулся. Дома шла пустота. Никого, ничего. Стол, авторучка, компьютер. Рукописи, очки.


«Мои мысли из космоса, сотканы из него, на них ушла половина Вселенной. В другую обернулся я сам. В мантию короля».


Я закрыл глаза и представил войну 1812 года. Как из пушек вылетали голуби, воробьи, вороны, галки, филины, альбатросы и коршуны. Настолько жестокой была схватка. Ни одного медведя, носорога и льва. Каждый атом был ценен, и за него шёл бой.


«Я — зверь, я родом из ума человека, я выехал из него на кабриолете, куря траву и с девчонками, я философствовал молотом, опуская его на головы людей, на дома и машины».


Один мой глаз представлял собой микроскоп, второй — телескоп.


«Воскресенье — это понедельник. Только четверг — это четверг».


Я пошёл подышать. Встал у авто «Рено». С неба упали два ангела, они были однокрылыми. Чтобы взлететь, они взялись за руки.


«Вместе они — любовь».


Я застыл, как вода, покрытая льдом. Мне в голову пришла мысль, но не как обычно, позвонив или постучав, а открыв ногой дверь, выбив её, сломав:


«Люди не верят в бога, так как рожают детей».


Я прошёл по улице, встал и включил любовь. Она заработала, задымила, поступая в каждую квартиру в виде газа, электричества и воды.


«Смерть — когда посредственный художник становится великим музыкантом, юрист — неврологом, кирпич — бетоном, актёр — танкистом, кошка — собакой, лошадь — корытом, человек — человеком, водка — вином. Но человек, он должен стать богом, у него нет другого пути, та трасса, по которой он несётся, ведёт его только к богу, плевать, что многие сворачивают, едут по ответвлениям, заезжают в маленькие города, там остаются, женятся, оставив в стороне свою цель, стальной Иерусалим из камня, стекла и бога. Я не вижу предела, потому и сошёл с ума, ведь безумие — океан, окружающий землю. Я не остановился пред ним, я его не заметил, а ворвался в него с головой, попал в солёные брызги и ветер: в мой разум вошли киты, став моим я — собой. Это и есть сумасшествие, когда ты, охватывая всю землю, устремляешься дальше. В космосе видя цель».


Ночью дышал и пел. Лежал, раскинувшись как асфальт. Снилась земля, её выпускали в небо, она была фейерверком, тяжёлые комья взлетали и падали вниз. Люди хлопали, визжали, кричали. И требовали камней. Проснулся, закашлялся, нацепил очки, достал ручку, судорожно написал:


«Боль человека — это боль льва, проигравшего более сильному льву и уступившего прайд».

Наверху работала дрель. Стучал молоток. Бегали голоса. Голоса не просто перемещались по комнатам, а пинали мяч, участвовали в игре, которая стоит денег.


«Вместе с моими мыслями должна расширяться квартира, она должна зреть, повисая на ветке, разрываясь на ней».


Я поставил кофе и посмотрел из окна. Падал прозрачный дождь. Было утро, раннее и тяжелое, когда всё опадает, увядает и клонится к своему закату. Внутреннему, вполне.


«Космос и человек несовместимы. Сколько ни пихай человека в космос, он будет выскакивать обратно. Вселенная слишком мала для людей. Мизерна и узка».


Я прислушался к своему желудку. Он не просил ничего. Есть не хотелось вовсе. Вчерашняя говядина рассосалась в нём, разошлась лучами, как солнце. Светило исчезло, но его место излучало тепло. Сытящее, своё.


«Каждый мой текст представляет собою гору, слепленную из всего. Из одуванчиков, ятаганов, пушек, месячных, воробьёв. Они не даются сразу. Я покоряю написанное собой. Чтобы быть наверху и вдыхать в себя лёд».


Я барабанил пальцами, ждал такта, ритма, мелодии. Когда слова польются из меня, как талый снег по трубе.


«В Америку стремятся попасть только люди, живущие в ней. Остальным она безразлична. Потому что если у тебя болит голова, то это значит, что у тебя болит всё, кроме неё».


Кофе дымил, парил, ароматные строки поднимались над ним, кружили, устремляясь к небытию и возврату.


«Молодые расплачиваются банковской картой, а старики наличкой. Первые любят душу, они новое поколение, новая жизнь, тогда как вторые превозносят плоть. Понимают только бумагу и железо. У них собираются деньги, сидят за столом, пьют кофе, едят мармелад, обсуждают будущее планеты, говорят о войне, когда бомбы будут начинять монетами, чтобы они поражали живое и человек становился калекой, ползал, собирал деньги, относил их в больницу и покупал протез».


Ночью смотрел кино, выключал и включал, слушал, закрыв глаза, вновь открывал и видел.


«Во тьме я включаю свой телефон, я бросаю вызов грядущему, я выбираю самую крутую порноактрису, подаю ей руку, помогаю взгромоздиться на жезл, скачу вместе с ней, борясь со всеми лекарствами мира, бросившими мне вызов, держу её за уши, склоняю её лицо, мы возносимся, падаем и молчим, в ход идёт туалетная бумага, скрывающая следы преступления, моего становления, когда мой член сдерживают плиты и блоки, балки и кирпичи, души, что тяжелей, сказочней и мощней, потому что всё против меня, но я не отчаиваюсь, я встаю, я балансирую над пропастью, над бездной и над собой, ничто мне не чуждо, моему пониманию доступны звёзды, папоротники, мышцы, соки, досье, хлеба, извилины, ягодицы. А вы говорите, что: человек — это побережье. Пускай, моё имя — прочь».


Я вспомнил девушку, с которой познакомился в вузе. Мы с ней пообщались и расстались. Но когда я её встретил через год, то не узнал, так она располнела.


«Это просто чудесно, значит, организм живёт, дышит, любит, волнуется, из реки превращаясь в озеро, в море и в океан. Он становится местом плавания линкоров, он соединяет материки, государства. Девушка идёт, чувствуя, как в ней плывут киты, касаются её плавниками, выпуская фонтаны и поедая рыб».


Я посмотрел в окно, Агния Барто пролетала над городом, она хохотала, сидя на метле и ловя ветер.


«Есть проза дня. Есть проза ночи. Есть коктейль этих двух. Я смешиваю и пью».


Купленные книги лежали на полке, я хотел их читать, но наступила весна, время ускорилось, буквы пошли быстрее, страницы вспыхивали и сгорали, не даваясь моим глазам.


«Семь миллиардов человек держат мою ручку, чтобы я не писал. Не сотворял себя».


Шёл март, реки с грохотом освобождались от оков, неслись, затапливая дома, птицы щеголяли на улицах, снег сходил будто шуба, прожжённая во многих местах, курильщики разворачивали свои лёгкие, свёрнутые в рулон, обклеивали ими себя, дышали всей синевой, ломали хлеба и мясо.


«Мои книги — это военизированное вторжение на территорию суверенного государства каждого человека».


Я замечал осторожность людей: те, которые не покоряли вершин, чувствовали себя свободно, ходили везде и всюду, а те, кто брали высоты, крались, ждали атаки, не курили на улицах, шли по своим следам, выбирали маршрут.


«Я — это из вторых. Я на горах и пиках. Только голова моя в безопасности, остальное в беде».


Вечером солнце скукожилось, сжалось, ссохлось. Сделав поворот от свежих плодов к сухофруктам.


«Они победили, то есть зима, компот».


Ломал комнату шагами, мерил, сжимал её, растягивал до предела, набивал битком мыслями, обрывками слов и фраз.


«Если вы приставите ко лбу пистолет и выстрелите, то пуля обретёт два крыла, — распинающих мозг, — в виде левого и правого полушарий и устремится дальше: вверх, а захочет — вниз, а тем более в сторону. Так работает мысль».


Тело, состоящее из шести ног, шести рук и одной головы, пыталось остановить трамвай. Тот не притормозил, а покатился дальше. Через пару остановок я сошёл и встретил мужчину. Тот окликнул меня по имени. Оказалось, учились вместе. Выпили по пивку. Речь зашла об однокурснике.


— Сколько тебе платят, когда ты идёшь по малой нужде?

— Нисколько, — ответил я.

— Ему пятьсот. Вот так он договорился.


Знакомый рассмеялся и исчез, на его месте оказалась коробка из бетона и стали, выплыли шкаф, стол, экран. Так пробудился я.


«Человек, нагромождение жил, крови, сердца, почек, печени, лёгких. Но он не останавливается на этом. Он — скопление гусениц, моторов, кафе, шурупов, гаек, морали, нравственности, преступлений, законов, быков, львов, тигров, консервов. Горы всего перечисленного, идущие в магазин за хлебом, вымыслом и вином».


Я сидел за столом, думая о философии, ища ей определение.


«Философия хлеба и мяса».


Звучали эти слова, но дефиниции не было.


«Философия — это строительство дома, где поселятся инженеры, водители, врачи, пенсионеры, банкиры, полицейские, воры, учителя, парикмахеры, проститутки, бездельники и поэты. Будущий президент или будущий бомж. Все они съехались из разных регионов страны со своею историей, явью, а значит, сном».


Записал и остыл, выпил стакан воды, чтобы успокоить желудок, требующий возмездия.


«Желудок есть чулан, в котором хранится то, что должно лежать на балконе, ожидая полета. В двух шагах от него».


Я сжал в руке ручку, чувствуя её кистью, едущей через тьму.


«1914 год, идёт Первая мировая война, переносясь на страницы романа, Улисс атакует, едет на танке, скачет на лошади, вгрызается во врага, ломает противника, переходит в другие годы, организует революцию в России, участвует в Гражданской войне, пенится и шевелится, расстреливает, пытает, устаканивается, старится, умирает, дарит девушке розы, целует её запотевшие губы, трогает грудь, говорит на английском фразы, похожие на смерть и одуванчик, улетающий в небо, пахнущий огурцом. Такие рисует дни: король, а не королева».


Я поставил точку, жирную, как ком земли по весне.


«Из него должен появиться росток. Должен родиться хлеб».


Я сел за стол, чтобы написать пару строк, но заболели глаза, я с трудом различал бумагу, лежащую передо мной, я встал, прошёлся по комнате, почувствовав здоровье мышью, на которую я поставил капкан.


«Ничто располагает к себе, рвётся из тишины, скалит беззубый рот, лает, дышит, поёт, рассыпает похвалы, кладёт на руку семечки, подшипники и цветы, сорванные в том апреле, куда я скоро перееду, с тетрадями, книгами и шарфом, на котором повесилось двести четырнадцать человек. До меня — до всего».


Мне снились страницы из «Заратустры», эротика, порнофильм в российской глубинке, где я работал в библиотеке и ко мне приходили девушки, выбирали книги, а я подсовывал им свои, уводил к себе в общежитие, раздевал, читал им отрывки своего труда, громко трубил в рог и предавался соитию, сохраняя покой.


«Надо жить так, как виноград, превращающийся в вино. Иначе кино закончится на третьей минуте фильма, камера погаснет, в ней умрут люди, запахнет тленом и разложением, из объектива поползут черви, один за другим, раздуваясь и расширяясь и превращаясь в змей. Жалящих слово прошлое. Там, где весна теперь».


Надел ботинки, обитые железом, пиджак, брюки и плащ. Спрятал себя, чтобы меня видели все, и отправился на прогулку.


«Корабли к востоку от запада, я вижу море, небо и пальмы, мачете моего сознания делит историю надвое, разрубает её пополам, птицы оставляют свои гнёзда и устремляются ввысь, города раздуваются и взрываются, разлетаясь мясом, камнями, железом, пластиком и стеклом, я достигаю невиданной высоты, я ввинчиваюсь в пространство как штопор, желая открыть его, чтоб хлынули рассвет, радость, блаженство, солнце».


Решил принять участие в издании сборника, платного, потому перевёл деньги за стихи, но когда речь зашла о доставке, запросили сумму втрое большую, чем стоимость книги. Я не выдержал, написал:


— Вы наживаетесь на чужом горе.

— Каком ещё горе?

— Стихи — это горе. Быть писателем — мрак, прорезаемый молниями.


Больше ничего не ответили, подумали: сумасшедший. Я и не ждал. А ел суп, в котором плавала курица, то есть её детали.


«Когда пишут все, то великий поэт тот, кто не пишет. Ничего. Никогда».


Читайте продолжение в полной версии книги: https://chtivo.spb.ru/book-kubok-voiny-i-tanca.html


## Литературно-художественное издание. КУБОК ВОЙНЫ И ТАНЦА. Оганес Мартиросян


Редактор: Анна Пехова

Верстальщик: Александра Яшаркина

Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено


Вы закончили чтение седьмой книги независимого издательства Чтиво. Мы не знаем, кто вы и когда вы, но зато вы можете узнать, насколько далеко в данный момент зашло индикнигоиздание — на нашем сайте chtivo.spb.ru


По вопросам сотрудничества пишите на info@chtivo.spb.ru

Санкт-Петербург

2019 год