Annotation

Любезный читатель аннотаций, покорнейше доводим до твоего сведения, что в этой аннотации знакомить тебя с преамбулой книги мы не намерены, ибо, согласно авторскому замыслу, Посейдень — это прыжок в неизвестность без акваланга, парашюта и цианида в петлице. Впрочем, согласно всё тому же замыслу, аннотация — это уже часть произведения. Посему, хочешь ты того или нет, ты уже в игре, и всё, что отделяет тебя от конца аннотации и начала повествования — это только лишь предложение, оканчивающееся прямо здесь.

СТОРОНА А

01. Проходите

02. Собеседование

03. В парикмахерских всегда смеюсь

04. Последние на Земле

05. Блюз

06. Ночь Рождения

07. Двухтысячные

08. В день рождения Вуди Аллена

09. Всё, что фрактально, — нормально

10. Теннисистка сердцами

СТОРОНА Б

01. Эра Рюкзаков

02. Автостоп

03. Арго

Литературно-художественное издание

Полная версия сборника: http://chtivo.spb.ru/poseiden.html  

Все персонажи вымышлены, любые совпадения удивили бы меня не меньше вашего. 

Все персонажи реальны, любые совпадения закономерны.

Было это отрицанием предыдущей фразы или репликой одного из вымышленных персонажей — решать только вам.

СТОРОНА А
[ДЕМО]

01. Проходите

Раньше я занимался поставками кирпича. Прихожу как-то на стройку. Там новый охранник. Меня обычно пропускали без вопросов. А он интересуется:

— Есть у вас документы?

— Нет.

— Что за компания?

— «Гиперион».

Он задумался на секунду и говорит:

— Хм... это вы занимаетесь спортивными...

— Кирпичами, — стараюсь ускорить процесс я. — Мы занимаемся кирпичами.

— Спортивными кирпичами? — изумляется охранник.

Поняв, что разговор не задался, отвечаю:

— Именно. Спортивными кирпичами. Здесь будет Дом Ветеранов Сцены. Оборудованный спортзалом нового поколения. Его стены не построишь из обычного кирпича. ГОСТ не позволяет. Только из спортивного.

— Ясно, — умно кивает сторож. — Ладно. Нужно занести в журнал. Имя, фамилия?

— Сергей Довлатов, — серьёзно говорю я.

— Проходите!

02. Собеседование

Я тут работу искал. Ходил по разным собеседованиям, соблюдал формальности, надевал белую рубашку, чтобы выглядеть учтиво, а сверху натягивал свитер, чтобы не казаться подхалимом. Работу искал в сфере копирайтинга, поэтому бывал на интервью в самых разных компаниях — ведь сегодня все хотят выглядеть хорошо хотя бы на словах. Были и энергетики, и сталелитейщики, и брэндинговые агентства, и туристические фирмы, но больше всего мне запомнилось собеседование в холдинге «Голытьба МСР».

«Голытьба МСР» — это сеть одёжных магазинов, торгующих стоком из Европы. Сами магазины, естественно, называются иначе, но по документам компания значится именно под таким названием с подачи юморного гендиректора Степана. Впрочем, главный офис фирмы сразу же дал понять, по какую сторону прилавка находится голытьба. Собеседование проходило в бывшем доходном доме на берегу Фонтанки, со временем превратившемся в ещё более доходный дом — бизнес-центр. «Голытьба МСР» сегодня занимает весь его четвёртый этаж, отделанный позолотой, мрамором и лепниной ещё интенсивнее, чем первые три. Примечательно, что подобно Эрмитажу, этот бизнес-центр оснащён несколькими породистыми котами, презрительно измеряющими взглядами всех прибывших на собеседование.

В приёмной компании милая секретарь Алёна в юбке с поясом до груди встретила меня со всеми подобающими церемониями, предложила чай, кофе и заполнение вороха анкет и тестов на профпригодность.

В анкетах всегда такие странные вопросы.

«Как Вы узнали о нашей компании?»

Видел вещий сон, русалка выкладывала имя вашей компании телами буревестников на скалах.

«Почему Вы хотите работать именно у нас?»

Потому что зарплаты, которую вы предлагаете, хватит, чтобы выкупить часы вместе с ломбардом.

«Какую задачу Вы бы отказались выполнять?»

Я готов воровать и убивать, если это необходимо, я готов похитить младенца из колыбели или спровоцировать государственный переворот в небольшой стране, но умоляю, не заставляйте меня что-либо продавать.

«По каким качествам, прежде всего, Вы оцениваете ваших коллег?»

Пол, юбка с высоким поясом, способность понять шутку про электрика-буддиста.

«Как Вы справляетесь со стрессовыми ситуациями?»

Говорю, что мы оставим этого ребёнка, а следующим утром переезжаю в другой город.

«Что, по Вашему мнению, отличает Вас от других кандидатов?»

Доказано, что моя ДНК не имеет аналогов в мире и уж точно не повторяется в клетках других кандидатов.

Возможно, вам кажется, что я отвечаю в анкете слишком резко. Возможно, вы даже предположите, что именно поэтому я так долго ищу работу. Возможно, будете правы. Но важно другое: отвечая на вопросы подобным образом, я сам анкетирую своего потенциального работодателя. Долго ли я выдержу на творческой должности, если у моего начальника будет отсутствовать абстрактное чувство юмора? Недолго. Поэтому лучше такие вещи выяснять первым делом.

С профтестами всё ещё проще: там не нужно никакой смекалки, достаточно отвечать на близкие по смыслу вопросы совершенно противоречиво. Неважно, какие абсурдные профессиональные и психологические качества тесты выявят таким образом. Важно то, что это тестирование не сможет влезть вам в душу, а значит — не лишит парочки козырей в рукаве.

Секретарь Алёна куда-то унеслась с результатами моих стараний, а через несколько минут вернулась и пригласила в переговорную. Там меня поджидало начальство «Голытьбы МСР»: Степан, сразу напомнивший типажом Дэнни Де Вито, и Бронислава, одним лишь взглядом облёкшая меня в такой холод, что мне показалось, будто я стою в карауле в Чите январской ночью, а собеседование — это всего лишь мой сон на посту. Очнувшись от видения, я с ужасом заметил, что мои профтесты, анкета и, надо полагать, карьера в «Голытьбе МСР», находятся в длинных тонких белых пальцах Брониславы.

Поздоровавшись и соблюдя все необходимые «очень приятно», мы сели во вращающиеся кресла и приступили к собеседованию. Первые три минуты Степан, добро улыбаясь, задавал мне общие вопросы, а я честно на них отвечал. Бронислава же молча изучала мою анкету, и по мере прочтения её худое лицо приобретало всё более отсутствующее выражение. Наконец она не выдержала и, перебив Степана, произнесла:

— Сергей. У меня есть несколько вопросов по вашей анкете.

— Я здесь, чтобы ответить на них.

В общем-то я уже понял, что работа в «Голытьбе МСР» мне не светит, но если уж надел свитер на рубашку, то нужно играть до конца. Бронислава очень серьёзно сказала:

— На вопрос «Как Вы узнали о нашей компании?» вы ответили: «Видел вещий сон, русалка выкладывала имя вашей компании телами буревестников на скалах».

Степан оживился и хотел было засмеяться, но не успел, поскольку Бронислава продолжила:

— Вы действительно верите в вещие сны?

— Разумеется, — оскорбился я. — Русалка, выкладывающая морскими птицами «Голытьба МСР», не может быть просто совпадением. Проснувшись, я немедленно загуглил эти слова, и тут же обнаружил вашу вакансию. Кстати, согласно соннику майя, буревестник снится именно к собеседованию.

Степан что-то соизмерил в уме и с улыбкой посмотрел на Брониславу. Та холоднее прежнего сказала:

— Хорошо, Сергей. Далее… насколько я поняла, ваши часы сейчас в ломбарде. У вас финансовые проблемы?

И тут я начал понимать, что она не издевается. Чёрт возьми, она действительно приняла за чистую монету всю ересь, что я нёс в анкете, и теперь, согласно её стальным принципам, задавала дополнительные вопросы по каждому пункту. Степан посмеивался над репликами Брониславы, но она, очевидно, привыкла, что он смеётся всегда. Я радуюсь за людей вроде Степана. Хотел бы я постоянно быть таким же беззаботным.

— Тут дело в другом, — напуская серьёзность, сказал я. — Мои часы оказались в ломбарде по ошибке. Мой сосед по квартире принял их за свои в тот день, когда мы разъезжались. К счастью, позже в тот же день он понял, что совершил оплошность, и бросил мне в почтовый ящик квитанцию из ломбарда, чтобы я мог свои часы выкупить.

Степан засмеялся сильнее прежнего, а Бронислава бровью немного приподняла своё каштановое каре.

— Но… вы уверены, что сможете выкупить их вместе с ломбардом, если мы примем вас на работу? Ведь не факт, что этот ломбард продаётся и вообще…

— Ну полно, Бронислава, это уже не наше дело, — сказал Степан, подмигнув мне.

Ему явно не терпелось узнать, что будет дальше. Оставалось надеяться, что решение о приёме на работу будет в большей степени зависеть от него. Я даже начал думать, что у меня появился шанс. Бронислава поправила очки и продолжила:

— Далее, Сергей, вы написали: «Я готов воровать и убивать, если это необходимо, я готов похитить младенца из колыбели или спровоцировать государственный переворот в небольшой стране, но умоляю, не заставляйте меня что-либо продавать».

Степан от смеха потерял способность говорить. Бронислава сурово посмотрела на него, но промолчала и снова вопросительно выстрелила глазами в меня. Запахло хвоей, опять подступала Сибирь. Я понял, что с этим ответом и впрямь переборщил, но делать было нечего.

— Послушайте, — решительно сказал я. — Все мы не без греха и…

Я почувствовал, как мои ногти покрываются инеем. Степану едва удавалось дышать между приступами хохота.

— …Я не это хотел сказать! Я просто хотел, чтобы вы поняли: я могу убить словом! Могу украсть словом или чего похуже — всё что угодно. Я, как это ни грустно произносить, копирайтер, слова — это моя профессия. Я должен уметь делать ими всё, что угодно, вы понимаете, о чём я говорю?

— Нет, Сергей, боюсь, что я вас не понимаю, — прошипела Бронислава. — Объяснитесь.

— Хорошо, — сказал я, напрягая воображение. — Приведу конкретный пример. Недавно заполнял сайт компании, которая занимается… вертолётными экскурсиями. На главную страницу поместил текст под названием «С НАМИ ВЫ УЛЕТИТЕ!»

Степан немного успокоился, ослабил галстук и, посмеиваясь, налил себе нарзану.

— Хорошо, — недоверчиво сказала Бронислава. — Что дальше?

— Дальше конверсия клиентов за месяц увеличилась на 216%. Эти люди улетели, Бронислава, и не в последнюю очередь благодаря мне. Я отправил их в полёт словом! Поэтому если вы хотите, чтобы голытьба наконец была одета, вам не нужно акцентировать внимание на таких мелочах как убийство или киднэппинг. Вам нужен человек, который обращается со словом, как ниндзя с револьвером! Ваши клиенты улетят без вертолёта, когда почитают мои тексты. Они будут драться на кошельках за ваши джинсовые комбинезоны. Будут проникать в магазины вентиляционными шахтами после закрытия, чтобы получить чёртов пуловер. Они сдерут последние корпоративные рубашки с продавцов, когда кончится товар на складах…

Я понял, что меня понесло слишком сильно, поскольку теперь у Степана и Брониславы были уже одинаковые лица. Понял, но остановиться уже не мог. Плохо помню, что нёс дальше, помню лишь, что когда закончил, Степан залпом ликвидировал стакан нарзана и выдохнул:

— Мы вам перезвоним.

А Бронислава ничего не сказала, просто покосилась одним глазом на дверь, не спуская второй с меня. Я вышел в приёмную, обнял секретаря Алёну на прощание и покинул здание.

На набережной Фонтанки по голень в грязном снегу фотографировались жених и невеста. В небе таял след самолёта, проводя недвусмысленную параллель с моими надеждами на работу в «Голытьбе МСР».

Что ж, подумал я, хорошо, что до шутки про электрика-буддиста не дошли.

03. В парикмахерских всегда смеюсь

Я стригусь рекордно редко, но как только сажусь в парикмахерское кресло, сразу что-то происходит. Любая парикмахерша знает, что если мужчина идёт стричься, то он уже сожалеет о потерянном времени. Если хотя бы не развлекать его во время стрижки, то он больше в жизни не придёт. Лучшую парикмахершу из всех, каких я знал, звали Виктория, и мне нравилось называть её полным именем. Минимум макияжа, джинсовые шорты, талия и бёдра в точности как у жены кролика Роджера. Мощные желваки, скулы в нужной диагонали, умеренно широкие зубы — всё в ней было подчёркнуто круто. Виктория работала в парикмахерской на Васильевском острове, недалеко от бистро «Алиса», над которым я снимал комнату в коммуналке.

Чтобы я всегда приходил только в её смену, Виктории было бы достаточно просто стричь меня. Впрочем, при определённых обстоятельствах можно было обойтись и без этого.

Когда я в один из первых раз сел в её кресло, и она взяла в руки опасную бритву, и посмотрела из-за моей спины через зеркало, и сверкнула лезвием у моего горла, и спросила на кого я работаю, у меня просто не мог не встать.

— Это ты работаешь, — сказал я. — Я плачу.

Тогда она приступила к делу, попутно расспрашивая меня о вибрациях.

— Не правда ли интересно, — говорила Виктория. — Что во всём, что любит человек, присутствуют вибрации.

— Вибрации?

— Да, вибрации. Мы любим всё ритмичное, размеренное. Музыка, океаны, секс, рёв мотора любимой машины. Вибрации.

— Это из-за биоритмов. Мы живём в очень ритмичной среде: сутки, месяцы, времена года, эпохи. Всё пульсирует.

— Кто-то меряет время годами, а кто-то — музыкальными альбомами, — сказала Виктория, включив радио, какую-то регги-радиостанцию.

— А кто-то походами в парикмахерскую, — сказал я.

И вот Виктория берёт машинку для стрижки и вибрации наполняют мою черепную коробку. Когда машинка сменяется ножницами, я спрашиваю:

— Помнишь, что ты делала ровно год назад в этот же самый день?

— Вероятнее всего, мчалась с горнолыжного склона в Швейцарских Альпах вблизи Монтрё.

— Серьёзно?

— Конечно, нет. Я парикмахер. Так что либо я работала здесь, либо подрабатывала по вызову.

— Парикмахером?

— Разумеется.

Кончик моего правого уха летит на пол.

— А я часто вспоминаю, что делал в этот же день год назад. Это очень важно.

— И что ты делал год назад?

— Год назад я пришёл к своему товарищу, знаменитому кручёными усами, и сказал, что в будущем ему стоит позаботиться о том, чтобы стать министром культуры.

— А он что?

— Сказал, что скорее трахнется со слоном, чем свяжет свою жизнь с политикой. Сказал, скорее переедет из центра в Автово, чем станет министром культуры.

— Вот сноб.

— Ужасный сноб. Недавно не поздоровался со мной. Потом сказал, что я в тот момент был не в тренде, поскольку ел шаверму, представляешь?

— Дичь, — улыбается Виктория.

— Он сейчас ведёт литературные вечера, где современные поэты читают Маяковского. Называются «iCloud в слаксах».

— Никогда не слышала. Поэзия мне нравилась только в юности, когда я была сатанисткой.

Я вслушиваюсь в щелчки ножниц.

— Забавно.

— Что?

— Мне послышалось, будто ты сказала, что была сатанисткой.

— Когда мне было шестнадцать, разумеется, была.

— Ты хочешь сказать, что ходила на кладбище с подружками, вы там чертили пентаграммы, пили вино, менялись трусиками, воскрешали мёртвых?

— Мы уже тогда знали, что пентаграммы — это ерунда. Всё остальное верно.

— Хорошо. А то я уж было решил, что мои волосы пойдут на ритуальные цели.

— Нет, отдам их таксидермисту, как обычно. Подправит ими какого-нибудь сурка или лося.

— Большая честь для меня. А ты в юности и в гороскопы верила?

— Конечно. Пока однажды не прочитала, что овнов ждёт открытие многообещающих финансовых перспектив.

— И как прошло открытие?

— Я задумалась об этом предсказании, сходя с эскалатора, и он зажевал мою подошву. Пришлось бежать до института босиком. А позже в тот же день я потеряла девственность. Этот случай научил меня не забивать голову всякой ерундой, тем более я даже не овен, а скорпион.

— Я недавно увидел вакансию редактора в журнал о зодиаке и эзотерике. Главным требованием было «Верить в сверхъестественные явления и магию». Позвонил им, спросил, можно ли записаться на собеседование, а они ответили, что собеседования у них проводятся удаленно, в астрале.

— А ты что?

— Я попросил уточнить время связи и на какой частоте работает их хрустальный шар. В итоге они сказали, что свяжутся со мной во сне, до сих пор жду.

— Обидно, возможно, это была работа твоей мечты. А сейчас ты где работаешь?

— У меня игрушечная фабрика.

— Своя фабрика игрушек?

— Своя игрушечная фабрика. Бывшая жена забрала ещё не все вещи, осталась сынишкина игрушечная фабрика.

— Ты ведь не только что это выдумал?

— Нет, гораздо раньше.

— Ты из тех людей, которые никогда ничего не говорят серьёзно?

— Я из тех людей, для которых есть вещи серьёзнее реальности.

В зеркале отражается один из плакатов с жеманными самцами-моделями. Я спрашиваю:

— Что ты думаешь о запрете пропаганды гомосексуализма?

— Думаю, что мы испытываем слишком много ненависти к людям, отличающимся от нас, хотя порой её стоило бы поберечь для тех, кто на нас похож.

— Ты бы понравилась Буковски.

— Откуда тебе знать?

— Я прочитал все его книги.

— Даже стихи?

— Стихи — нет. Нельзя быть мастером прозы и при этом писать хорошие стихи. Он сам говорил, что стихи для него — пустой жанр.

— Зачем тогда он их писал?

— Ему нравились чтения. Он обкуривался, напивался, читал свои отвратные стихи, люди ему аплодировали, просили автографы, потом он получал деньги, и вот — новый рассказ готов. Ну и ещё он всегда охмурял пару слушательниц, чтобы рассказ был не без сальностей.

— Ты бы Буковскому не понравился.

— Буковски не склоняется.

— Ты бы Буковски не понравился.

— Почему?

— Потому что этому сукиному сыну нравились только бухло, бабы и Хемингуэй, — сказала парикмахерша, и у меня снова встал.

— Тебе нравится Хемингуэй? — спросил я.

— Мне нравится, как он пишет про войну, но не про мирное время. Как только у него над головой не свистят пули, как в «По ком звонит колокол», он сразу становится невыносимым занудой. Шляется по ресторанам, выкаблучивается при выборе вина и злоупотребляет формулировкой «Любили друг друга всю ночь», — Виктория театрально закатила глаза. — Как, например, в «Празднике, который всегда с тобой».

— Точно. Начинал читать «Прощай, оружие» с надеждой, что прощание состоится в финале. А tenente на первых двадцати страницах поймал коленями вражеский снаряд и лёг в госпиталь. Чуть поправился и начал выкаблучиваться при выборе вина, соблазнять медсестёр, хамить на ипподромах…

— Я всё равно считаю, что это хорошая книга.

— Спереди не убирай длину, просто подравняй.

Однажды я спросил у Виктории, почему она работает парикмахером.

— Коплю деньги, чтобы открыть школу танцев на пилоне, — было её ответом. — Не хочу брать кредит, лучше воспользуюсь правилом трёх пи: потерпи, накопи и купи.

— Выходи за меня, — должен был сказать я.

Вместо этого я рассказал ей, как южные корейцы пересылают северным флешки со статьями из Википедии на воздушных шарах. А она сказала, что раньше думала, будто фундаменталисты — это те, кто заливает бетон в котлован. А я сказал, что идиома «Много будешь знать — скоро состаришься» — это не просто фигуральное выражение, а самый настоящий факт, и Виктория со мной согласилась, открывая горячую воду, чтобы вымыть мне волосы.

Я вышел из парикмахерской и понял, что голоден. Зашёл в KFC на Среднем проспекте, заказал боксмастер и чай. Кассирша была недурна собой, но к сравнению с парикмахершей допущена не была. Она извинилась передо мной, поскольку заказ готовили долго, а я сказал:

— Ничего страшного. Сократ говорил, что лучшая приправа к пище — это голод.

Она сказала:

— Что Сократ?

Я повторил. Она сказала:

— Что вы имеете в виду?

— Забудьте.

Когда сэндвич приготовили, чай уже остыл. А через пару недель помещение парикмахерской выкупили, сделали там ремонт и открыли филиал какого-то оранжевого банка. Больше я никогда не встречался с Викторией. Возможно, мне стоило бы стричься почаще.

04. Последние на Земле

После конца света в живых остались лишь двое: мужчина и женщина.

— Что ж, — сказала женщина, развязывая свой галстук. — Думаю, мы должны продолжить человеческий род немедленно. Слезай с байка и раздевайся. Хотя нет, просто раздевайся.

— К чёрту человеческий род, — спокойно ответил мужчина. — Без людей планета наконец вздохнёт спокойно.

— Что ты такое говоришь! — воскликнула женщина. — Это наш долг!

Мужчина с интересом прикурил сигарету зажигалкой Zippo и сказал:

— Расслабься, детка. Все, кому ты была должна, мертвы.

— Но рожать детей — это моя обязанность перед Богом, — сказала женщина, вскинув чёрные, как нефть, брови. — Особенно теперь!

— Если бы Бог хотел продолжения человеческого рода, он оставил бы вместо меня кого-нибудь другого, — усмехнулся в бороду мужчина.

— Да ты с ума сошёл! — возмутилась женщина, расстёгивая на себе китель. — Мы должны бороться! Скорее! Никто не знает, сколько мы с тобой протянем! Мы должны воспитать детей!

— И… приучить их к инцесту? — спросил мужчина, слезая с мотоцикла.

— Что?..

Она перестала раздеваться.

— Иначе ведь не получится продолжения рода, ты об этом подумала? Чтобы заново заселить Землю, нашим детям придётся заниматься сексом друг с другом и с нами. Это всё ещё кажется тебе разумным?

— Адам и Ева на это пошли, значит, и мы сможем! — оживилась она, потянувшись к его брючному ремню.

— Адам и Ева совершили величайшую глупость, — сказал мужчина, одёрнув её руки. — Семь миллиардов потомков инцеста — что может быть порочнее?

— Но что противопоставить пороку, как не любовь? — сладко запела женщина. — Давай же заниматься ей до изнеможения, пока не кончатся силы!

— Ничего не выйдет, детка, — отстранив её, сказал мужчина.

— Почему? Ты что, импотент?

— Нет.

— Ты бесплоден?

— Вряд ли.

— Но разве ты не видишь, что от нас зависит судьба всего мира? Ты хоть понимаешь, какая это ответственность?

— О, да! — засмеялся мужчина. — И я не собираюсь её нести!

— Но мы должны восстановить баланс системы!

— Система сама восстановила баланс, уничтожив человечество!

Мужчина сел на капот разбитого автомобиля и прикурил сигарету от сигареты. Женщина распустила длинные светлые волосы и скинула китель. Она расстегнула верхние пуговицы блузки, опустилась на четвереньки и поползла к мужчине, царапая голые колени о камни.

— Ты не сможешь долго противиться, — нежно шептала она. — У тебя нет других вариантов, и ты уже начал понимать это. Ты не можешь противиться своей природе. Ты хочешь меня и ничего не можешь с этим поделать…

Мужчина достал из-за пояса револьвер.

— Не вынуждай меня, детка, — сказал он.

— Чёртов педик! — женщина поднялась с колен. — Педик! Знаешь… к чёрту это всё! Ты такой мудак, что я не хочу с тобой трахаться, даже несмотря на то, что ты — последний мужчина на Земле!

— А вот это уже интересно, — сказал мужчина. — Значит, чтобы отстоять свои принципы, ты готова пожертвовать даже продолжением рода?

— Лучше прекратить человеческий род, чем плодить и дальше таких как ты! Из-за вас, циничных и злых людей, и наступил конец света!

— Конец света наступил, потому что мировые лидеры не смогли поделить планету, — отвечал мужчина. — А я не признаю никакую власть, и такие, как я, к ней не стремятся. А теперь посмотрим на твой китель. Что это на нём, детка? Подполковничьи погоны? Скажи мне теперь, чьими руками велась Третья мировая? Чьи похотливые пальчики вызвали оргазм у ядерных боеголовок?

Мужчина сплюнул и сунул револьвер обратно за пояс.

— Ненормальный педик, — сказала последняя женщина на Земле. — Мне тебя искренне жаль. И мне не о чем больше с тобой разговаривать. Хочешь сдохнуть — сдохни! Без таких чёрных душой людей новое человечество будет только лучше. Я сама займусь им. Я найду уцелевший банк спермы и оплодотворю себя!

— Зачем?! Зачем, женщина, зачем тебе это нужно?! — закричал мужчина. — Ты пойдёшь на всё, чтобы сохранить жизнь, но зачем?!

— Я не знаю.

— Так подумай! Отбрось всё, чему тебя учили другие, и подумай хоть немного своей головой. Подумай, и тебе станет ясно, что человек — млекопитающее лишь внешне, а его разум — это вирус. Мы заполонили всю планету, загрязнили все водоёмы, начали плодиться в геометрической прогрессии, притесняя все остальные виды. Посмотри на себя. Ты родилась на закате человечества, в эпоху невероятной скорости жизни. Ты выполняла всё, что тебе приказывало начальство, верила всему, что вещали СМИ, иногда переодевалась из своего кителька в платье, которое выбирала в модном каталоге. У тебя не было ни своего мнения, ни времени обдумать что-либо, но главное — не было никакого выбора. А теперь он есть, а ты хочешь опять всё испортить! Ты ведь можешь избавить все последующие поколения от страданий, которые пережила сама.

Женщина вздохнула и произнесла:

— Я согласна, что всё было не очень гладко. Я даже понимаю, почему такие, как ты, считают смерть величайшим даром. Но я сделаю лучше! Я смогу! Я всегда знала, что я особенная!

— Тут ты снова очень ошибаешься, поэтому я не позволю тебе этого, извини.

— Но ведь я могу воспитать новый мир по-новому! — закричала женщина. — Он будет таким, каким я захочу! Он будет в тысячу раз лучше прежнего! Он будет справедлив и прекрасен, все люди будут в нём равноправными и счастливыми! В нём не будет войн и голода! Он будет… прекрасен!..

С последними словами в её глазах заблестели слёзы. Мужчина вдруг посерьёзнел, выбросил сигарету и спросил:

— Почему ты плачешь?

Женщина не ответила. Слёзы катились по её щекам.

— Почему ты плачешь? — повторил он, осторожно приближаясь. — Разве это слёзы радости за новый мир?

Блондинка закивала, закрыв лицо руками. Мужчина подошёл вплотную.

— Нет, милая, это не слёзы радости. Просто ты начала понимать, что кто-то из твоих внуков и правнуков будет сильнее других, а кто-то — хитрее. Хитрый всегда подчинит себе всех остальных с помощью сильного. Снова будут города, государства, империи, снова воцарится неравенство и рабство. Жадность и похоть снова победят. Ты можешь придумать своим детям закон, но кому ты доверишь блюсти его после своей смерти? Ты можешь описать им ещё более строгого, доброго и всемогущего Бога, но рано или поздно они и его перестанут бояться. Они начнут говорить с другими от его имени. Ты начинаешь понимать, что как бы ты ни старалась — всё впустую.

Женщина всхлипывала и отстранялась от мягких прикосновений мужчины. Она отступила и прижалась спиной к полуразрушенной стене. Слёзы текли по её шее, пропитывая серую ткань военной формы.

— Поплачь, дитя, — сказал последний мужчина на Земле, бережно взяв её за плечи. — Ты первый раз столкнулась с такой ответственностью, хотя раньше даже не могла задуматься о её масштабах. Не слушай меня. Думай сама, ибо у тебя впервые есть такая возможность.

— Говоришь так, словно у тебя она была раньше! — выпалила женщина.

— О, у меня были годы одиночества и тысячи мудрых книг, — улыбнулся мужчина. — Прости, что я был груб. Мной тоже порой владеют и гнев, и жадность, и похоть, равно как и всеми людьми. Поверь, если бы существовал способ уничтожить эти пороки, оставив в живых человеческий род, я бы знал.

Женщина утёрла слёзы и наконец поддалась объятиям. Мужчина гладил её по голове и успокаивал речами.

— Поплачь, — говорил он. — Поплачь о мире и пойми, что не сможешь сделать его лучше, будь ты хоть самым мудрым правителем.

— Я не о мире плачу, — сказала женщина. — Я плачу о тебе и о твоём неверии. Оно столь заразительно, что я едва не стала его жертвой.

Раздался выстрел. Мужчина упал на колени. В руке женщины дымился его пистолет.

— В одном ты был прав, — сказала она. — Я пойду на всё, чтобы сохранить человеческий род.

— Но почему? — прохрипел он, ощущая во рту привкус крови.

— Потому что я не исполнена мести, как ты, — сказала она. — Даже сейчас, понимая, что вся моя жизнь была полным дерьмом. Ведь именно поэтому я знаю, как сделать жизнь следующих поколений лучше! Я дам им шанс, потому что во мне есть вера. После твоей смерти я извлеку твои тестикулы и отыщу в них живое семя.

— Не смей, — из последних сил прохрипел мужчина. — Мир, основанный военным, хуже войны.

Женщина направила ствол в его лоб.

— Прежде, чем ты умрёшь, я хочу тебе кое в чём признаться. Судя по всему, ты всерьёз думаешь, что я подполковник. На самом же деле конец света застал меня на съёмках фильма. Я была порнозвездой. Несколько удивлена, что тебе незнакомо моё лицо.

— Это как раз неудивительно, — сказал мужчина.

— Почему же? — блондинка взвела курок.

— Потому что я был священником.

Прозвучал выстрел. Человечество снова нашло лазейку.

05. Блюз

Чтобы тебя послушали, нужно говорить как мессия, обещать людям золотые горы, плоский живот или жизнь без сигарет. Человек и от книги хочет чуда. Он думает: «Раз уж я тебя читаю, бумажка, вместо того чтобы залипать в соцсетях или смотреть кино, ну-ка сотвори волшебство! Сделай меня сексуальным астрономом! Пробуди спящие 94% мозга!» Люди всегда будут ждать чуда и люди всегда будут ждать спасителя, будут искать стигматы даже на запястьях коммивояжёра, постучавшего пасмурным утром в дверь.

В начале 2013-го я плотно слушал американский блюз: от меня ушла женщина, меня уволили с работы, да и вообще период был так себе. Когда я слушал эту музыку, в моём разуме колосились огненные поля Мемфиса, а обоняние улавливало запахи прокуренных таверн Инглвуда, но сам я жил в Питере, на Чернышевской, в старой квартире на первом этаже с красными занавесками и окнами, выходившими на стену.

Подо мной был подвал, и я слышал, как в нём рождались, существовали и умирали десятки разношёрстных котов. Надо мной жила старушка, кормившая всю эту свору. Она была глухой, и я слышал, как у неё неделями работал пылесос. В субботу она его на час выключала, пылесосила и снова включала на неделю. Я был в центре экосистемы, плотно связанной рыбой и молоком. Мышей у меня никогда не было. Но однажды в дверь постучался торговец.

Я был старым чернокожим мужчиной с огромными губами, когда открывал дверь под звуки чего-то из Би Би Кинга или Бадди Гая. Торговец же был молодым белым парнем в строгом костюме с полосатым атласным галстуком и в пуховике. Поодаль с двумя клетчатыми сумками был стажёр, который носил свитер с глухарями и брил не только щёки, но и виски.

Раздобрев от дешёвого, купленного на последние деньги бурбона, я впустил коммивояжёров. Те удивились такому приёму, но виду не подали, чтобы я решил, что с ними так обращаются в каждом доме.

— Вы счастливчик, — сказал молодой торговец, доставая из сумки сковороду. — Вам сегодня очень крупно повезло!

— Наконец-то! — воскликнул я, усадив гостей в плетёные кресла и предложив им чай и бурбон. — Я всегда счастлив поговорить об Иисусе!

Они переглянулись.

— Мы не знакомы с ним, дело в другом. Наша компания открывает филиал в вашем районе и решила сделать новым соседям подарки. Вот вам керамическая сковорода «Тифлис», чья ручка обтянута кожей тюленя и через неделю примет форму вашей ладони!

Парень с настойчивостью, достойной лучшего применения, сунул сковороду мне в руки.

— Славный презент! — сказал я. — Моя сковорода прекратила существование, когда мой бывший пьяный сосед одновременно жарил котлеты и смотрел третий сон.

— Хочу заметить, в магазине такая стоит 2 990 рублей, но вы сегодня этих денег не платите! — добавил продавец.

— Аллилуйя! — ответил я, подняв стакан.

Я услышал, как стажёр прощёлкал в заметках своего айпэда:

«Лги не краснея, заметят — пиздец»

— Но и это ещё не всё! — продолжал торговец. — Сегодня вы получаете также набор ножей «Дамокл». Трёхвалентная сталь рассекает мяч для бейсбола в щепки. Есть у вас мяч для бейсбола?

— Возможно, найдётся парочка. Но пока оставим их там, где лежат, — сказал я, разглядывая блестящие ножи.

— В магазине весь набор стоит 5 000 вместе с сюрикэнами для брокколи. Наша компания вам позволяет этих денег не платить!

— О, это весьма любезно с её стороны.

Торговец протянул мне ножи, а стажёр записал:

«Давать товар в руки, чтобы пробудить в жертве алчность и вещизм»

— Но и это ещё не конец! — возвестил потенциальный кафкианский таракан. — Чтобы в доме всё было и вовсе гладко, вот вам пазл на 5 000 деталей с изображением Боно. В магазине стоит 3 200, но вы сегодня этих денег не платите!

А стажёр записал в заметки:

«Не предлагать кружку с Эджем сразу»

Пазл я в руки не взял. Сказал:

— Уверен, есть те, кому фото Боно нужней, чем мне. Вы и так подарили мне все эти отличные вещи. Я столько плохого слышал про коммивояжёров, а вы вроде неплохие ребята. Храни вас Иисус! Идите с миром!

Я отложил свою сковородку и ножи в сторону. Стажёр насторожился, а торговец, улыбаясь, сказал:

— Итак, сковорода и ножи стоят всего…

— Минуточку, — перебил я. — Ты, кажется, говорил о подарках. Описывал эти вещи околофразами, подразумевающими, что это подарки. Заставлял меня держать их, чтобы подсознательно почувствовать своими, а теперь говоришь о цене? Не думаю, что порядочные люди так делают, а ты выглядишь порядочным, так что проваливай!

Стажёр заёрзал в кресле и записал:

«Будь готов, что рано или поздно тебе попадётся кто-то упёртый и понимающий истинный смысл твоих слов»

— В магазине это стоит почти восемь тысяч! — вскричал продавец. — И это не считая Боно! А мы предлагаем вам эти ножи и сковороду всего за три с небольшим, беря во внимание, что вы чёрный.

Тогда я рассвирепел, вскочил, подбросил опустевший стакан в воздух и совершил подачу керамической сковородой, словно вуду-теннисист. Но только в своих мыслях. А вслух спокойно сказал:

— Хорошо же. Допустим, я готов за всё это заплатить. Допустим, я готов быть самым молодым из всех чёрных и белых стариков, обманутых вами. Допустим, я оплачу рублями чувство вины, которое вы осознанно вызвали, заставив меня ошибочно думать, что всё это бесплатно. Теперь я должен расплатиться, во-первых, затем, чтобы меня не посчитали жадным ублюдком, не ценящим чужое время, а во-вторых, потому, что парадоксальное сочетание халявы и ощущения избранности — это то, что человек действительно любит, по какую бы сторону прилавка он не находился, не так ли? Я готов заплатить эти деньги, пусть у меня их и нет. Я могу одолжить их у моей соседки сверху, стоит мне подняться на второй этаж и выстрелить из мортиры. Но согласны ли вы, что пуская кого-то в свой дом, ты оказываешь человеку некоторое доверие? Ты ожидаешь от него ответного доверия и честности. Ты не ждёшь, что он попытается залезть тебе в уши языком и сбыть продукты из ирландского дюти фри, по дешёвке загнанные недобросовестными сотрудниками авиакомпании вам, чья корпорация состоит из пяти человек и находится в промзоне возле Обухово. Никаких филиалов у вас нет и не планируется в ближайшем будущем. На кой чёрт филиалы организации, сотрудники которой ходят по квартирам? У неё и так в каждой парадной по филиалу!

— Что же вы сразу не сказали, — прищурился торговец, — что раньше работали у нас?

— Да я вообще про вашу компанию впервые слышу, — сквозь блюз рассмеялся я. — Просто вижу вас насквозь. Вы продаёте всякую дрянь людям, потому что не верите ни в рай, ни в ад, ни в карму, ни в спасение, а главный шедевр мировой литературы если и читали (хотя, скорее всего, нет), то поняли буквально, а значит, не поняли. Я снял квартиру с окнами на стену, я от всего мира заперся здесь, между животными, которые ни о чём не спросят, и женщиной, которой ни о чём не расскажешь. Я уже почти разучился принимать на веру, что люди вроде вас существуют. И вот вы сами пришли за мной и достали меня даже здесь. Вы не выглядите как зомби, но мыслите похоже и размножаетесь в той же геометрической прогрессии, что они, путем сетевого маркетинга. Лучше уходите. Согласно Википедии, коты с охотой лакомятся человеческим мясом. Поэтому если хоть что-то человеческое в вас осталось, лучше уходите, пока я не раскрыл ловушку в полу. И не смейте подниматься к моей соседке сверху, ибо ей подчиняются все коты полушария!

Торговец выразительно посмотрел на меня, потом на напарника, потом на меня. Потом вдохновенно сказал:

— Вижу, вы не в настроении. Чтобы поднять его вам, я озвучу уникальное предложение. Итак, сковорода всего за сто рублей и кружка с Эджем в подарок!

— Забирайте своё барахло и проваливайте! — сказал я, выталкивая их за дверь. — Ничего вам не объяснишь!

— Сто рублей! — повторял торговец. — Всего сто рублей! У вас ведь есть сто рублей, не так ли?..

Лишь когда я захлопнул дверь за ними двумя, когда я услышал, что квартиру вновь наполняют только хриплые голоса блюзменов, шелест ударных и вибрации роялей, я подумал:

«Похоже, малость переиграл. Да что я в самом деле завёлся-то? Эти двое родились в такое время, что им не приходилось особенно выбирать профессию. Будь поблизости хлопковое поле, мы все втроём горбатились бы на нем, но поскольку его нет, им приходится торговать, а мне — искать редкую, но правильную работёнку. Правда, денег она приносит мало, так какого дьявола я только что отказался от приличной сковороды за сто рублей?»

Я распахнул окно и крикнул вслед торговцам:

— Ладно! Давайте свою сковороду за сотню! Только без глупостей!

— Вы уверены? — обиженно спросил торговец.

— Да чтоб мне провалиться, если нет. Сто рублей за сковороду — отличная сделка!

Они переглянулись и кивнули друг другу одними глазами.

— Тогда заполните это, — торговец без тени смущения протянул мне кредитный договор. — Первый взнос всего сто рублей, как и договаривались. Остальные две тысячи двести — в рассрочку на шесть месяцев всего под 17% годовых, можете не торопиться…

И я подумал, что есть проблема с миром. Каждый человек рождается непорочным и наивным, как близняшки Олсен, но, взрослея, рано или поздно встречается с хитростью и ложью — раз за разом. И если человек ломается, то он начинает принимать хитрость и ложь.

Проблема в том, что весь мир развивается точно таким же образом, как каждый отдельно взятый человек, и сегодня он уже далеко не молод. Сегодня мир — прожжённый шулер с операбельным раком лёгких, воспитанный стаей лисиц основатель финансовой пирамиды, журналист, переставший верить чужим словам и отвечать за свои, седеющий, пускающий по вене нефть мессия, развратный старик с прогрессирующим синдромом Бога на обложке журнала. Стоит подумать трижды, прежде чем пускать его в свой дом. Стоит подумать сотню раз, прежде чем становиться его частью. Стоит быть чем-то новым.

Да, пожалуй, самое время быть чем-то новым.

06. Ночь Рождения

Ходил на день рождения друга — обычная, казалось бы, ситуация. Но и тут не обошлось без всего этого.

Друга моего зовут Руслан, и он никогда не грустит. Вместо этого носит светлую короткую бороду завидной равномерности. Водка, сноуборд, иногда Гоа. Я ему гонг подарил — тогда ещё сам не знал, зачем. А вот Руслан уже знал. Он с этим гонгом сразу куда-то испарился. Я разулся и пошёл знакомиться с гостями.

Бывает, попадаешь на такой праздник, где абсолютно всех видишь впервые, исключая разве что виновника торжества. И ты, конечно же, опоздал, а все уже подвыпили, шумят, смеются. Заходишь в комнату, и взгляды устремляются на тебя. Беспомощно трезв, пытаешься запомнить все имена.

— Ася, — представляется неприступно-непристойная девушка в чёрном платьице.

— Очень приятно, — говоришь.

Называешь своё имя, а сам мотаешь на ус: рыжая в чёрном платьице — это Ася, как первая жена Довлатова. Очень легко запомнить.

— Полина, — молвит улыбчивая девица в чёрных брюках и чёрном топе.

Это имя запомнить ещё проще — твои первые серьёзные отношения. Длинные ноги, южное море, секс на балконе поздней весной — Полина.

— Мирослава, — ребус посложнее от третьей гостьи.

Как назло, она тоже в чёрных брюках и чёрном топе. Выручает только то, что у неё жемчужные бусы и фотоаппарат. Но как же имя её запомнить? Говорите, миру слава, хрен войне? Солидарен, попробуем.

И почему только они все в чёрном? Да чтобы сильнее тебя запутать. Всё усложняется тем, что Мирослава здесь со своим парнем.

— Филиппов, — представляется он.

Весёлый типажный Филиппов с проседью.

— Знаешь, — спрашивает он, — кто изобрёл булочку с изюмом?

— Тёща Диониса?

— Неа! Филиппов. Прадед мой. Он был пекарем. И как-то раз сам губернатор нашёл запечённого в его булочке таракана. Вызвал к себе. А прадед сказал, мол, это никакой не таракан, а изюм. И в доказательство тотчас булочку вместе с тараканом слопал. С тех пор делал булочки с изюмом, чтобы подозрений не возникло. Прадед Филиппов уже давно Богу душу отдал, а булочки до сих пор…

— Да не слушай ты его! — вклинивается подвыпивший молодой человек с бакенбардами. — Послушай лучше меня. Я — Тимофей Хренов.

Он протягивает тебе руку. Он слыхал, что ты писатель. Он говорит:

— Знаешь, мы с тобой должны выкурить одну сигарету.

— Почему, мужик?

— Потому что я тоже писатель.

— Мысль интересная, но я не курю.

— Писатель и не куришь?

— Всё правильно.

— Ладно, давай тогда поговорим. Ты издавался?..

Срочно нужно выпить.

Стороннему наблюдателю может показаться, что писатели друг друга недолюбливают. То же самое этот наблюдатель скажет про музыкантов или художников. Однако это не совсем так. Есть некое безымянное чувство, лежащее ровно посередине между завистью и уважением. Видишь человека впервые: завидовать пока нечему, а уважать ещё не за что. Но чувство сильное. Именно его чаще всего испытывают друг к другу малознакомые представители творческих профессий.

Похоже, я накидался, поскольку рассказываю об этом рыжей в чёрном платьице. Чёрное платьице… Ася!

— Впрочем, чёрт с ним, Ася, — говорю. — Выпьем?

— Я не пью, — отвечает она.

Ася поднимает совершенно пустой бокал, несёт его к губам и залпом опрокидывает. Тонкая женщина.

— Как же так, Ася? В вине же истина в составе.

— Ты не куришь, я не пью. Кто-то же должен этого не делать.

— Твоя правда.

Новые люди всё прибывают, вооружившись своими именами. Кто-то переключает музыку. Одна песня хуже другой. Мирослава всех фотографирует своим убийственно длинным объективом.

Пришла ещё одна девушка в чёрном, её зовут Янина Гжель, можете себе представить? Янина Гжель выкладывает в Инстаграм абсолютно всё, что ей попадается на глаза. Дикарка. Без неё здесь было так пусто.

А вот явился гость, похожий на лысеющего Джима Кэрри. Ведёт себя так, будто самим фактом своего бытия делает Вселенной большое одолжение. Его зовут Пиштак, он крановщик. Крановщики — очень специфичные люди. Чтобы ему было удобнее блистать, придвигаюсь к Полине — королеве настольных игр.

— Я читала твои рассказы, — неожиданно говорит она.

— Вот как. И что скажешь?

— Довлатовым ты не станешь. Хотя многих обогнал на корпус.

— Довлатов был прекрасным рассказчиком. Я же в устном жанре чудовищен. Зато — пишу медленно. А ты, правда, думаешь, что я торчу от лести?

Полина реалистично оскорбляется.

— А ты, правда, только что унизил меня, приписав мне потребность льстить?

Вот это уже интересно.

— Я совсем не хотел тебя унизить, Полина. А тебе бы это понравилось?

— Ты ещё хуже, чем в своих рассказах.

— Значит, ещё будет о чём написать.

Полина смеётся. Янина Гжель выкладывает её смех в Инстаграм.

— Слушайте, слушайте! — возвещает Пиштак, бухнув себе в стакан последний коньяк. — Я это сегодня понял! Птицы не писают. Вообще!

Всюду смех, похожий на закадровый. Всё же я выпил недостаточно. Кто-то включает Криса де Бурга. Когда поёт Крис де Бург, хочется мгновенно состариться и танцевать лежа.

— Полина, я на поиски горючего.

— Поищи заодно нашего именинника.

— Точно. Никуда не уходи.

На кухне меня подстерегает девушка в чёрном и с жемчужными бусами. Миру слава, хрен войне — это Мирослава, расхитительница гробниц. Сидит на столе, нога на ногу. Рядом лежит фотоаппарат, чей объектив она нежно гладит. Делает вид, что говорит по телефону.

— Ладно, — кивает она в трубку. — Даю.

И прекращает звонок.

Первые её слова:

— Я уже думала, что ты не придёшь.

— Это было неизбежно, Мирослава. Выпивка, как и всё хорошее, имеет свойство кончаться. Однако что-то мне подсказывает, что ты знаешь, где взять ещё.

— Знаю, — она смотрит испытывающе. — Скажу тебе, если отгадаешь три моих загадки.

Ну конечно. Чего-то подобного я и ожидал.

— Жги, мать.

Мирослава пьяна и довольна.

— Первая загадка. Что есть слово?

— Ну, это просто. Слово есть секс.

— В твоём случае верно, — говорит она. — В большинстве других — суходрочка. Но зачту. Вторая загадка!

Мирослава наводит на меня объектив и говорит:

— Что есть… время?

— Какие-то слишком простые загадки для твоего состояния. Время есть ожидание. Люди ждут выпивку, а я тут с тобой играю в сфинкса. Это и есть время.

— Верно, малыш! — хохоча, восклицает она.

— Не нужно так говорить. Разве ты не знаешь, что если добавлять в свою речь слова вроде «малыш» и «мальчик мой», то очень быстро станешь уважаемой женской поэтессой?

Мирослава тут же серьёзнеет.

— Слушай третью загадку, подонок! Что есть совершенство?

— Совершенство?

— Совершенство.

— Совершенство, дрянь ты эдакая, есть котики.

— Котики? — Мирослава опускает фотоаппарат.

— Котики, чёрт бы тебя драл, мне ли тебе объяснять. Они милые и невкусные — идеальный баланс. Ядро любого культа, прана YouTube, вечная жизнь, вечное поклонение, вечная шерсть на твоих брюках — котики! А теперь отдавай мою выпивку, пока не превратилась в камень за то, что не держишь слово.

Чуть помедлив, Мирослава раздвигает свои ноги и открывает дверцы стола, на котором сидит. Там предостаточно рома, есть вино и немного текилы. Наклоняюсь взять один ром и одну текилу. Тут появляется Янина Гжель и нас с Мирославой в такой позиции выкладывает прямиком в Инстаграм.

— Эй, что ты делаешь? — говорю я. — Что ты делаешь, окаянная? Разве ты не знаешь, что в Древнем Китае считали, что у человека забирают душу, когда постят его в Инстаграм?

Янина фотографирует моё негодование и его тоже выкладывает в Инстаграм. Она говорит:

— Не беспокойся. В Интернете всё ненастоящее.

— Эй! — реагирую я. — Это моя фраза!

— Твоя фраза? Ну и что ты сделаешь? Расскажешь мамочке?

Янина показывает мне язык и убегает. Пора возвращаться к гостям. Да, и нужно отыскать Руслана…

— Постой, — бросает Мирослава.

— Что ещё? — оборачиваюсь я.

— В прошлую пятницу в ночном клубе я познакомилась с чернокожим.

— Так-так.

— Он сказал, что он принц республики Джибути. Поил меня виски White Horse. Потом мы танцевали в пене. Потом снова пили. Утром я проснулась на полу в туалете клуба. На моих коленях и локтях были синяки и ссадины, вот посмотри. Ты не знаешь, что со мной случилось?

— Даже представить не могу. А что думает Филиппов?

— Я ему не рассказывала. Может быть, твои читатели смогут угадать?

— Да, возможно, им удастся.

— Спасибо. Ступай.

Иду в комнату. Празднество в самом разгаре. Кто-то переключает музыку. Одна песня ничего, другая опять мимо кассы. Людей прибавилось вдвое. Слышен голос Филиппова:

— …кусает он значит, а там — та-ра-кан! Подать, говорит, сюда пекаря!..

А вот голос писателя Хренова:

— …Я в детстве бульдогом санки запрягал. Он тяговитый. Особенно с горы…

Полина куда-то пропала. Пиштака тоже не видно. Наливаю себе стакан, и слышу из-за левого плеча шёпот:

— Знаешь, что ты должен сделать?

Отвечаю, не поворачиваясь:

— Всё, что прикажешь, Сатана.

— Стань первым усатым человеком на Луне.

— Будет исполнено, Ваше Темнейшество!

Ася смеётся. Это она была, а никакой не Сатана. Просто тембр голоса схож.

— О чём вы говорили на кухне? — спрашивает Ася.

— О том, что слово есть секс.

— Это правда. Занятно, что и «секс» есть слово.

— Это ещё что. Британские учёные выяснили, что даже «воробей» — это слово.

Ася опять исчезает. Ко мне подсаживается Полина. Наливаю ей и спрашиваю:

— Кем ты себя считаешь?

— Я студентка. Экономика и управление.

— Откуда приехала?

— Уфа.

— Так и знал. В общаге живёшь?

— Мне крупно повезло. Живу в элитной общаге.

— В элитной общаге? Это где едят «Роллтон» со вкусом устриц и мраморной говядины?

— Так себе шутка.

— И на Солнце не без пятен.

Полина вишнёво скалится и отвечает вопросом:

— Скажи… а ты в общественном транспорте покупаешь дополнительный билет, чтобы провозить своё эго, или нарушаешь?

— Моё эго уже большое, оно платит за себя само. А твоё остроумие?

— У него проездной по инвалидности.

— Похоже, на него плохо влияет ложная скромность. Впредь держи их порознь.

— Скромность украшает человека.

— Расскажи об этом тем, кто умер девственником. Если вдруг попадёшь в Рай.

От этих слов возникает Ася с полупустой бутылкой шампанского. Взъерошенная. Смеётся. Садится подле меня.

— Где ты пропадала? — спрашиваю.

— Меня похищали инопланетяне! Ставили чудовищные эксперименты!

— Тебя теперь и по Рен-ТВ покажут? — спрашивает Полина.

— Тут смешного мало, — говорю. — Я раньше снимал комнату, и моя соседка постоянно смотрела Рен-ТВ. Каждое утро просыпался, заслышав что-то вроде: «Андрей обнаружил себя в неизвестном летательном устройстве…»

— Бедный Андрей, — сокрушается Ася. — А ведь по Рен-ТВ раньше шли весьма занятные программы. Поздним вечером.

— Признаюсь, я бы на тебя лучше в них посмотрел, чем в утренних.

В этот момент не мог не явиться Пиштак.

— О слушайте! Слушайте! — декламирует он. — Знаете такой чай в пластиковых поллитровых бутылочках?

Мы знаем.

— А знаете, почему у этих бутылочек такое широкое горлышко?

— Чтобы туда язык твой влез? — тихо говорит Ася.

Полина хихикает. Пиштак не услышал. Он восклицает:

— А спросите об этом дальнобойщиков! Ха-ха-ха-ха! У-ху-ху-ху-ху!..

Многие смеются. Кто-то из гостей говорит:

— Во пули отливает.

Кто-то пьяный лепечет:

— Это… прямо как в фильме… «Однажды… каникулы… весёлые»!

Рядом другой голос:

— Сыр. Когда я ем его с хлебом, я ничего не чувствую.

Вижу, как в другом конце зала Мирослава усаживается в кресло. Смотрит на меня нагло. На подлокотнике у неё тотчас возникает писатель Хренов с двумя бокалами. А напротив меня немедленно садится Филиппов.

— О, — говорю. — Филиппов. А ты Руслана не видел?

— Какого Руслана?

— На дне рождения которого мы.

— Ах, этого Руслана, — смеётся Филиппов. — Нет. Сам его ищу.

Тут он замечает писателя Хренова на подлокотнике Мирославы. Хмурясь, идёт туда. Надеюсь, у него Инстаграма нет. Замечаю, что Ася улизнула под шумок. Недаром она не пьёт — сохраняет рефлексы кошки.

Полина говорит:

— Пойдёшь искать её?

— Что?

— Я же вижу, тебя интересует эта Ася. Я не против, с чего мне быть против, давай!

— Полина, ты ведёшь себя странно. Поставь-ка на место фужер.

— Это всегда происходит! — срывается она. — Ты никогда не нужен тем, кто нужен тебе!

— Пожалуйста, не говори глупостей. Ты напилась.

— Что же ты не идёшь за ней?! Она ждёт тебя!

— Полина, не люблю об этом говорить, но раз уж начали… Мне нетрудно отличить женщину, которая хочет меня, от той, которая не хочет. И на ту, которая не хочет, нет смысла тратить ни секунды времени. Ей будет плевать на меня, даже если я подарю ей видовую квартиру в Стокгольме или объясню смысл жизни. Я это уже проходил.

— А ты пессимист.

— Хорошо, если так. Ведь это значит, что на самом деле всё лучше, чем мне кажется.

Полина снова улыбается, ведь она ещё не знает, что с ней у меня тоже ничего не будет. Мирослава ёрзает на коленях у Филиппова, поглядывая на нас. Ася вернулась и ругает за что-то писателя Хренова. Кто-то опять переключает музыку. Одна песня хуже другой. И так весь вечер.

— Ты должен что-то сделать, — говорит Полина, словно прочитав мои мысли.

Она права. Я залпом допиваю ром с колой и отправляюсь к ноутбуку с музыкой. Включаю Queen & David Bowie — «Under Pressure». Ну, какой идиот первым скажет, что это «Ice Ice Baby»?

— Айс айс бэби! — выигрывает Пиштак.

— Это Фредди Меркьюри и Дэвид Боуи, — говорит Филиппов.

— Кто-кто? — переспрашивает Пиштак.

— Фредди Меркьюри и Дэвид Боуи, — терпеливо повторяет Филиппов.

— Фредди Меркьюри? Это который пидорас что-ли?

И вот тут наконец появляется Руслан. Богатырь. Никогда не грустит. Водка, сноуборд, иногда Гоа. Он произносит:

— Знаешь, Пиштачек. Тебе, конечно, с крана далеко видать. Только после того, что Фредди Меркьюри сделал для мировой рок-музыки, называть его пидорасом дозволено только тем, кто сам таковым является. Ну, знаешь, по-дружески. Как нигеру нигера.

И бьёт в гонг. Через секунду зал лежит. Некоторые люди всегда появляются вовремя. Выпил с Русланом. И с Полиной. И ещё раз с Русланом. И с Филипповым тоже выпил.

И вот ночь рождения на исходе. Попрощался со всеми, кто ещё на ногах, одеваюсь. Слышу, кто-то в кухне напевает:

— Пять утра, пять утра — это много или мало?..

Кроме меня, в прихожей дислоцируется пьяный вусмерть писатель Хренов. Вот что он мне говорит:

— Я л-люблю тебя, мужик.

— Любовь — это прекрасно. Но мне женщины нравятся.

— Что? Да н-не, я не в этом смысле. Я просто давно хотел спросить тебя к-кое о чём. Как писатель писателя.

Надо сваливать.

— Серёжа, как создать сверхчеловека?

— Ох не нужно тебе об этом знать, писатель Хренов. Но завтра ты нашего разговора не вспомнишь, так что скажу. Достаточно правое полушарие мозга учёного пересадить художнику.

— Что… и всё?!

— И всё.

Хренов поражённый уходит в кладовку.

Мчусь на такси домой. Дивная ночь. Рубины стоп-сигналов множатся в инее на стеклах. Мимо плывёт громада Охтинского моста. Потрескивают льды в Неве. Яблочко от яблони далеко катится. Ты можешь освободиться от всего, кроме свободы. Освободиться от всего, кроме свободы. Откупоривая вино, многие держат бутылку и вращают штопор, а кое-кто держит штопор и вращает бутылку, вам не доводилось замечать?

Такси довозит меня до самой постели. Главное теперь — уснуть.

Один Стивен Хокинг прыгнул в чёрную дыру.

Два Стивена Хокинга прыгнули в чёрную дыру.

Три Стивена Хокинга прыгнули в чёрную дыру.

Четыре Стивена…

Кажется, уснул. И чудится, будто Янина Гжель выкладывает мой сон в Инстаграм.

07. Двухтысячные

Сильнее всего за всю свою жизнь я напился в детстве. Возможно, теперь этой фразой никого не удивишь. Да и речь, пожалуй, не о детстве, а, скорее, о юности — смотря чем считать возраст девятого класса в начале двухтысячных.

У нас тогда была рок-группа на правах школьного ансамбля. Солист Веня Зыль хотел назвать её «Проклятые Всевышним». Я, будучи гитаристом, предлагал имя «Пальмовый Вор». Басист Толя Черёмушкин и ударник Стас Лимонов просто рубились — их мало волновало название. После долгих споров мы начали именовать себя «Гольфстрим».

Как-то весной мы всем составом купили билеты на концерт «Арии» в нашем городе. Тогда многие их слушали. Тогда это не было слишком. Никто ещё не знал, что вместо кожаных штанов музыканты «Арии» носят лосины. Сегодня они и сами этого не отрицают, как и того, что Кипелову принадлежит голос из рекламы «Свежесть жизни вместе с Mentos». Кстати, про «Iron Maiden» тогда у нас тоже никто не слыхивал. Так что сами понимаете, «Ария» заходила на ура.

Мы надели на запястья столько металла, что с трудом могли поднять «козу» выше груди. У меня была футболка с «Химерой», у Зыля — с «Машиной Смерти», у Толи — с «Генератором Зла», а у Стаса — с «Инквизитором из Ада».

И вот мы встретились на трамвайной остановке. Четыре школьника с огнём и мотоциклами на банданах. Подошли несколько ребят повзрослее, но тоже в майках с «Арией». Один спросил нас:

— Вы на концерт?

Мы ответили:

— Да, на концерт.

Подошёл трамвай, следующий до места — дворца спорта «Красный Котельщик». В тогдашнем нашем мироощущении концерт проходил не просто на огромной баскетбольной площадке, а на стадионе. И вот мы четверо заходим в трамвай, а он целиком забит парнями в кожаных куртках. Кондуктор мнётся в уголке. Устанавливается тишина, все смотрят на нас. Огромный бородатый мужик с посохом громко спрашивает:

— Вы на концерт?

— Да, на концерт.

Кто-то тянет нам початую бутыль самогона.

— Бухать будете?

Все мы тогда уже знали, что говорить с незнакомцами порой можно. Вопрос был в том, можно ли с ними бухать. Поразмыслив, мы всё же отказались. Скоро все про нас забыли.

Мы выходим из трамвая и направляемся к дворцу спорта. Его окружает толпа под тысячу человек. Мужчины в балахонах и косухах, девочки в рваных чулках. Полуперчатки, напульсники, тёртые джинсы с торчащими из карманов цепями, ковбойские сапоги. Неподалеку привязана пара лошадей. Какой-то балбес пришёл в майке с Децлом, мотивы этого поступка мне неведомы.

Зыль говорит:

— Знаете, что самое интересное?

Мы не знаем.

— Сейчас мы четверо станем частью этой толпы, но кто-нибудь обязательно спросит: «Вы на концерт?» Хуле неясного, конечно, на концерт!

Мы разделили негодование и начали пробиваться ко входу.

Наконец попадаем внутрь. Наши места в центре боковой трибуны. К сцене, установленной внизу на площадке, никого не пускают. Вскоре появляются музыканты. Это первый раз, когда я живьём вижу кого-то знаменитого, пусть даже издалека. До выхода группы я думал: «Если сейчас вместо них выйдут и сыграют другие люди, пойму ли я?» Но как только музыканты появились, сомнений не осталось — настоящие, чтоб их! Каким-то образом это сразу видно. Да и играют, конечно, как боги — к технике исполнения «Арии» у меня в девятом классе не было никаких претензий. И сейчас они вряд ли бы возникли, даже на фоне всех прочих вопросов.

Люди встали с последних рядов и спустились к перилам, закрыв обзор первым рядам. Первые ряды встали, а за ними — все остальные. Мы тоже встали. Мужик впереди меня снял майку и весь стал крутить ею, лупя меня по коленям. Все скандировали: «А-ри-я! А-ри-я!..» Тогда я вспомнил, как моя мама интересовалась, не является ли аудитория группы, которую я начал слушать, какими-нибудь сектантами или вроде того...

Выступление началось с «Химеры» и других песен-боевиков. Потом «Беспечный Ангел»: сотни горящих зажигалок, сильнейшее ощущение единства и братства — вот что мне нравилось больше всего. Затем снова тяжёлая музыка и выход на бис — с пиротехникой.

Концерт всем понравился, даже несмотря на то, что «Ангельскую Пыль» так и не сыграли. Мы выходим из зала, делясь впечатлениями. Толпа вокруг постепенно рассеивается. Парня в майке с Децлом нигде не видно.

Тёплая майская ночь. Наша ритм-секция отчаливает на каком-то троллейбусе, а мы с Зылем отправляемся пешком до рынка «Радуга». В выходные жители нашего города там одеваются, обуваются и едят беляши. В 2012-м рядом с рынком откроют первые «Макдоналдс» и «Сабвей», вследствие чего возникнут очереди не в пример музейным. Но тогда мы шли к «Радуге», чтобы сесть на поздние маршрутки и разъехаться. Мы шагали по улице с частными домами. На пороге одного из них стоял и курил человек. Мы не видели его лица — только огонёк сигареты и силуэт. Когда мы проходили мимо, он сказал:

— Настоящие арийцы.

Мы заулыбались и прошли несколько шагов молча, а потом Зыль произнёс:

— У кого-то глаз-алмаз.

Это было хорошее время.

Напился я почти год спустя. По случаю 23-го февраля была школьная дискотека. На время дискотек в нашей школе устанавливался тотальный контроль. На вахту становился физрук, реже — учитель ОБЖ. Завучи искали заначки с алкоголем в бачках женского туалета. И находили. Учителя регулярно совершали обходы по всем четырём этажам, чтобы убедиться, что мальчишки из 14-й школы не влезли в окна по водосточным трубам снова. Классная руководительница время от времени инспектировала нас, заставляя на себя дышать. Однажды мне удалось дохнуть так, что она сказала: «Хорошо, следующий», хотя незадолго до этого я выпил две банки «Отвёртки».

Как нетрудно догадаться, основное веселье начиналось после дискотеки. Мы уходили из школы маленькими группами, а затем собирались всей гурьбой у кого-нибудь, в чьём доме в ту ночь не было родителей. Казалось, если бы наши гулянки сняла голливудская киностудия, то вышла бы отличная молодёжная комедия, из тех, что мы тогда любили смотреть. С другой стороны, если бы нас снял телеканал НТВ, то получилась бы леденящая кровь передача о детском алкоголизме с музыкой от авторов «Криминальной России». Мы глотали пиво и дрянные химические коктейли из пластиковых бутылок. Мы уничтожали запасы домашнего вина, если находились в частном доме. Мы пили водку и самогон, предпочитая запивать, а не закусывать — порой зря.

Поздней февральской ночью после одной такой гулянки я провожал домой Надю — девушку, которая мне нравилась. Она была в меру круглолица, обладала пышными русыми волосами и широкими бёдрами. Говорят, сейчас она торгует сладостями, и это неудивительно. По соседству с Надей жил наш барабанщик Стас Лимонов, так что провожали мы её чаще всего вместе. В тот вечер Стас бросал курить, поэтому на прощание отдал мне начатую пачку «Имперского Стиля».

— Спасибо, — молвил я.

Он ответил:

— На здоровье.

Стас ушёл домой, а мы с Надей пошли дальше. До её дома оставалось не более пятидесяти метров. Оставшись со мной наедине, она сказала:

— Недавно Миша спросил, можно ли меня поцеловать.

— Да ну?

— Ну да.

— И что?

— Как вообще можно такое спрашивать?

— Не знаю. Так чем всё кончилось?

— А ты сам как думаешь, чем?

— Чёрт, да откуда мне знать? Ты что, не можешь просто сказать?

— Знаешь что… всё, неважно! Я просто хотела сказать, что не понимаю, как можно вообще о таком спрашивать.

— Почему ты об этом вспомнила?

— Ну, знаешь, жизнь — сложная штука...

— Спокойной ночи. Не спались предкам.

— Пока…

И вот я иду из одного конца ночной улицы Свободы в другой. Вокруг ни души. Курю «Имперский Стиль», грущу, мёрзну. Формируюсь как личность. Прохожу мимо двора нашей классной руководительницы и замечаю там на лавочке своего доброго товарища Финна, которого так прозвали из-за его происхождения — кстати, литовского. У Финна были самые широкие плечи в параллели. А выходя гулять с магнитофоном, он всегда клал в карман жилетки кирпич. А вот с ним Лера — улыбчивая девочка с геометрически круглыми скулами и восточным разрезом глаз. Однажды мы параллелью ездили на базу отдыха, и Лера ушла гулять в лес с Антоном из 10-го «А». Там ему в яичко впился клещ, а потом об этом написали в школьной стенгазете.

Вижу, что у Финна с Лерой есть початая чекушка водки и лимонад «Колокольчик». Финн с зачехлённой гитарой. Я тоже. Кажется, в тот период мы без них вообще не выходили из дому.

Подсаживаюсь к Финну с Лерой и тут же выпиваю залпом всю водку. Запиваю «Колокольчиком». До сих пор не могу объяснить себе этот поступок. То есть почему я это сделал, может быть, и ясно: грусть-тоска, юношеский максимализм и тому подобное. Однако до сих пор остаётся загадкой, как в том нежном возрасте мне это удалось физически. Лера быстро всё поняла и ушла домой — она жила в соседнем подъезде. Финн уже был почти в таком же состоянии, в котором уже через минуту оказался я. Мы замерзали на лавочке в полвторого ночи, не могли с неё встать и орали на весь двор классной руководительницы дурными голосами.

— Серёга, пошли домой!

— Не могу, Финн. Кажется, я умираю! Ой, умираю…

— Ты не умираешь, ты просто бухой!

— Ну да бухой... Знаешь, почему? Потому что жизнь — сложная штука! Слышите, мать вашу?! Сложная!..

И тут же блюю на тротуар.

— Не, — говорю, закончив. — Домой мы уже не дойдем. Предлагаю спать в подъезде у классной.

Чтоб мне провалиться, если я тогда не был настроен серьёзно. Я действительно готов был коснуться дна, ещё даже не получив аттестат о среднем образовании.

— Безумие, — заключает Финн. — Мы идём домой!

Он встаёт с лавочки. Поднимает меня. Вешает мне гитару на спину. Обнявшись, начинаем движение через газон, с трудом перешагиваем через заграждения из покрашенных автомобильных покрышек. В окнах классной загорается свет. Или не в её?.. В любом случае, милицию кто-нибудь уже да вызвал. Сохраняя непредсказуемую траекторию движения, мы идём проторенной тропой через дворы, сквозь усталое постсоветское пространство. Постепенно идти становится легче.

Наконец мы достигаем ржавой решётки на улице Прохладной — места, где наши пути всегда расходятся. Сейчас Финн отправится прямо, в частный сектор, где вечно лают собаки, а летом пахнет абрикосом и шашлыком. Я же пройду сквозь вырванную с петлями дверь в ржавой решётке и через три минуты окажусь возле пятиэтажки, где родился и вырос. Там меня ждёт мама — она никогда не засыпает, если я гуляю. А если и засыпает, то просыпается от малейшего шороха, даже когда я прокрадываюсь в квартиру бесшумно, словно пьяный вусмерть ниндзя. Зная, что мама сейчас проснётся и выйдет ко мне, я поскорее разуваюсь и бегу в свою комнату. Нужно раздеться и лечь спать, прежде чем она увидит меня в таком состоянии. Снимаю штаны, и что-то выпадает у меня из кармана. Это та злосчастная пачка «Имперского Стиля». За дверью уже слышны мамины шаги. Пинаю сигареты в дальний угол комнаты, в то же мгновение дверь открывается.

— Ясно, — говорит мама, посмотрев на меня лишь секунду. — Завтра поговорим.

Кстати, я давно уже не курю. Наверное, потому, что никто не запрещает.

Моя мама обладает феноменальными дедуктивными способностями. Ей достаточно лишь посмотреть на меня, чтобы определить, насколько я пьян по шкале от одного до десяти, с кем я пил, кого провожал домой, целовался ли. Быть может, оттого я и взял дурную привычку ничего ей не рассказывать про свою жизнь.

Однажды, много позже, пока мама была в ночной смене в охране завода «Хёндай», я привёл домой пышногрудую кемеровчанку. Мы занялись безжалостным сексом, затем поели арбуза и снова занялись сексом, на этот раз незащищённым. На рассвете я посадил её в такси, вернулся домой и стал ждать маму. Мама вернулась, и мы сели завтракать.

— У тебя хороший аппетит, — сказала она.

— Угу.

— Наверное, много белка потерял за ночь?

— Наверное.

— Наверное, только арбуз тут ел с блондинкой своей (пауза) крашеной.

— Точно, мама. Что-то аппетит пропал, я пойду.

Выхожу на балкон. Набирает силу южное лето. Мягко шумят клёны.

Господи, думаю я, что же ты намерен из меня вырастить?

08. В день рождения Вуди Аллена

В день рождения Вуди Аллена я шёл по Литейному. Навстречу мне — девушка. Похожа на секретаршу директора крупной фирмы. Чёрный брючный костюм, пальто нараспашку, красный лак на ногтях. Шагов за десять до встречи беру немного вправо, чтобы с ней разойтись. Помню, в школе нам объяснили, что пешеходы должны, как и транспорт, обходить друг дружку справа. А секретарша, видимо, с этим правилом не знакома, поэтому берёт влево — то есть в моё право. Ну что ж, думаю, раз так, отойду в другую сторону. Очевидно, так же думает и она, поскольку тоже отходит в другую сторону. Продолжаем двигаться друг на друга, не сбавляя скорость, глядим исподлобья. Я направо, и она направо. Я налево, и она налево. И вот мы уже близки к лобовому столкновению, но останавливаемся в последний момент и смотрим друг на друга.

Мне смешно, но уже немного страшно. Ей, очевидно, тоже. Посмотрев друг на друга секунду, оба синхронно делаем шаг — в одну сторону. Затем настолько же синхронно в другую. О ужас. Вселенские струны спутались в петлю, и она затягивается. Возможна ли случайная встреча двух индивидов с абсолютно идентичным, но зеркально отражённым мышлением?

Можно, конечно, перепрыгнуть через неё. Но вопрос в том, как симметрия разума действует по вертикали? Пригнётся ли она в ту же секунду, когда я совершу прыжок, или тоже надумает прыгнуть, надеясь, что я сделаю подкат?

Ладно, думаю, попробую решить конфликт вербально. Говорю ей:

— Извините.

И что вы думаете? Она открывает рот в то же самое мгновение, что и я, и произносит:

— Извините.

Мне не по себе, но виду я не подаю. Она тоже.

— Вы не могли бы... — говорим мы с ней одновременно.

Одновременно же замолкаем.

— Чёрт! — произносим в два голоса.

А потом:

— Да чёрт!

Ладно, думаю, не может быть, чтобы теория хаоса дала сбой. Нужно вырваться из проклятого круга. А для этого необходимо сделать что-то непредсказуемое. Решаю схитрить. Делаю вид, что иду влево, и тут же отпрыгиваю вправо, стараясь проскочить мимо неё. Сталкиваемся лбами — снова провал. 

— Так, — говорим мы вместе. — Давайте я шагну влево, а вы... Да чёрт! Дай мне сказать, помолчи хоть секунду, иначе застрянем тут навечно!..

Переводим дыхание и говорим одновременно:

— Ладно, говори.

Обреченно затыкаемся.

Я разворачиваюсь на 180 градусов и иду обходить квартал. Оборачиваюсь посмотреть, не обернулась ли она. Обернулась.

Выбегаю на Некрасова, заворачиваю на Короленко. Ну конечно. Далеко, на другой стороне квартала появляется девушка в монохромном одеянии. Я перехожу через дорогу. Она тоже. Я выхожу на проезжую часть. Она тоже. Снова идём навстречу друг другу. Мимо меня проезжает машина. Когда она подъезжает к секретарше, у меня даже мелькает мысль резко прыгнуть в сторону, чтобы избавиться от неё, но тут меня самого чуть не сбивает самосвал.

Будь у меня с собой пистолет, я бы выстрелил в неё, а она в меня, и наши пули столкнулись бы в воздухе. Будь у меня шпага, кончики наших клинков упёрлись бы друг в друга лишь несколькими молекулами. Но у меня не было с собой никакого оружия, кроме слов. Ими я и воспользовался, постепенно сближаясь с ней.

— Бритьё в невесомости! — кричу я.

Она кричит то же самое одновременно со мной. 

— Аэромонах! Полевая геометрия! Аподиктический силлогизм!

Она кричит то же самое одновременно со мной.

— Комунналкоголизм! Метро Ретроградская! Сексистская капелла!

Она кричит то же самое одновременно со мной.

— Горы — кардиограммы Земли! Искусство — продукт чувства вины! Лучшие перкуссионисты — перфекционисты!

Она кричит то же самое одновременно со мной. 

Это невероятно — мои слова не уникальны. Я ещё могу поверить в симметрию разума, но мыслима ли симметрия душ?

Отчаявшись, я ору:

— Мама — монархия, папа — стакан глинтвейна!

Она, чуть не плача, подвывает:

— Мама — монархия, папа — стакан глинтвейна!

Мы подходим друг к другу вплотную, и я делаю попытку обнять её, но в кожу моих перчаток упираются все десять подушечек её пальцев, и я одёргиваю руки. Она тоже. Теперь мне уже никогда не попасть домой. Придётся снять новое жильё и попросить кого-нибудь перевезти мои вещи за ось симметрии. Готов поспорить, что она думает ровно о том же самом. Тут меня осеняет.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она, конечно, задает этот же вопрос одновременно со мной, ведь её мозговая деятельность идентична моей до последнего разряда нейрона. Согласитесь, это немного заводит. Тем более, согласно законам такой симметрии, у нас мог быть идеальный секс. Причём, не фигурально выражаясь.

Мы с ней всерьёз об этом задумываемся, но оба понимаем, что пора бы уже дать друг другу ответ на поставленный вопрос, ведь он вполне может оказаться решающим. Я внезапно на автомате произношу вместо своего имени «Клёвый секс», а она в этот момент говорит:

— Сергей.

И тут её разносит на куски удар молнии. 

Кто-нибудь может объяснить мне, что это, на хрен, было?

09. Всё, что фрактально, — нормально

Да жив я, жив, отставить панику. Тот самолёт, что упал у вас в новостях, даже не похож на тот, в котором летел я. Однако замечу, что и мой полёт состоялся на горизонте жизни и смерти.

Странный был день. Вхожу в зал ожидания и сразу же встречаюсь глазами с девушкой, которую уже видел на регистрации. Атлетичные ноги в джинсе, пиджак цвета белый навахо с единственной серебряной пуговицей в виде головы Медузы Горгоны. Волосы-осциллограммы зачёсаны влево, скулы опасно остры, золота на теле нет. Сидит, щурится египетской кошкой, имитирует разговор по телефону. А может, и правда, разговаривает, кто её разберёт.

Сажусь рядом с ней, достаю «Гаргантюа и Пантагрюэля», читаю. Краем уха слышу, как она с улыбкой говорит в трубку:

— У меня ничего срочного. Просто хотела сказать, что порядок и хаос связаны гораздо сильнее, чем люди могут себе представить.

Читаю дальше, веду себя естественно. После небольшой паузы она восклицает восхищённо-сексуально:

— Абсолютно математичная система, изящнейший рандом! Тебе известно, что все процессы в природе обусловлены уравнением с двумя переменными?

Вот зараза, думаю. Вот дрянь. Красивейшая в этом терминале дрянь.

А она в трубку:

— Увы.

А потом со страстью так:

— Всё, что фрактально, — нормально!

Думаю, ну к чёрту. Меня не колышет. Буду сидеть и читать, с ней говорить не буду. Тут она даёт собеседнику отбой, поворачивается ко мне и произносит:

— Мне нужно срочно отойти. Не присмотришь за моими вещами?

— А надолго нужно отойти? — говорю.

— На 5 минут.

— Почему ты думаешь, что со мной твои вещи будут в безопасности?

— Потому что ты бородат. Гладковыбритому бы не доверила.

— Ладно, — говорю. — Пять минут.

Вернулась через две.

— Спасибо большое.

— Ну что ж, — отвечаю, — мягкой посадки.

Встаю и собираюсь к выходу — как раз на подходе мой рейс.

— Тебе тоже, — говорит она, — пусть земля будет пухом.

Вот дрянь. Я ещё на регистрации приметил, что летит Медуза Горгона не в Питер, а, кажется, в Волгоград. Ну вот и пусть летит, думаю. Мне-то что?

Входим в автобус с другими пассажирами. Толпясь, катимся 100 метров до трапа.

От одного вида лайнера компании Sizif Airlines бросает в холодный пот. О зловещая крылатая машина смерти, чьи двигатели обагрены кровью сотен ласточек и стрижей! О механизм, дающий возможность покинуть Землю либо совсем ненадолго, либо навсегда — как карты лягут! Кто-то считает, что за авиакатастрофы ответственны теории хаоса и вероятности. Кто-то придерживается мнения, что на всё воля Всевышнего. Мне сдаётся, что может оказаться и так, что они говорят ровно об одном и том же, хотя и каждые сами с собой.

Вниз по трапу вышагивает непомерно крутая особа: фигура девушки-бойца из Mortal Combat, чёрный хвост вьётся на ветру, китель с погонами, кожаные перчатки, зеркальные очки-авиаторы. Она останавливает толпу властным жестом, шипит что-то в рацию и, дождавшись ответа, начинает порционно запускать нас в утробу летального аппарата.

— Крутые очки, — говорю ей, проходя мимо.

— Если выживешь, сможешь купить себе такие же, — мне в ответ. — Не задерживай посадку.

Да уж, странный день. Зато стюардессы меня гораздо теплее приветствуют. Они, конечно, не такие развратные, как в рекламах авиакомпаний, но тоже вполне могли бы стать секс-символами какого-нибудь провинциального государства. Одну природа снабдила роскошнейшими губами, вторую — веснушчатым носом.

Теперь нужно пройти сквозь гортань, отделяющую тех, кто летит бизнес-классом, от тебя, дружок. Передвижная шторка — ярчайший символ остроты социальных границ, верх практичного лицемерия и приспособленчества.

Твоё место 12F, сидишь у иллюминатора. Видишь: крыло дрожит на ветру, а на нём болтается двигатель. Чтобы отвлечься от мыслей о смерти, начинаешь гадать: кто сейчас сядет рядом? Может, вон та юная Девушка-Весна, чьи плечики покрыты мурашками, потому что одеться ей стоило бы в осень? Бусинки, цветные феньки, узорные татуировки хной. Пламя индейских костров в волосах. Глаза-Байкалы. Всё ещё думаешь, что она сядет на 12E? Даже не надейся. Сейчас пространство между ней и тобой закупорит необъятный гражданин, у которого ремень безопасности застёгивается только за спиной. А Девушка-Весна сядет с другой стороны от него. Твой сосед — гора, но не человек. Весна даже не увидит тебя за его массивом — так он велик.

Думаешь, это всё?

Следом на борт врывается неконтролируемая толпа школьников, неся где-то в себе учителя правоведения. Орущая, хрустящая чипсами, мыслящая мемами пубертатная масса заполняет собой весь хвост самолёта, а также весь спектр звуковых частот, подвластных твоему, читатель, тончайшему слуху.

Вместо карамели «Взлётная» недотроги-стюардессы с опаской раздают «Барбарисовый вкус». Командир экипажа вещает сквозь динамики:

— Бр-бр-бр, уважаемые пассажиры, бззз-бкха-ча-ча-ча Вырыпаев. Мы желаем вам приятного полёта и напоминаем: кххх-кочубей-тыкы-чу во время полёта строго запрещено. Туалетные кабины оборудованы бфооо-хмд-хмд-уау-гбфщ датчиками.

Выключаем электронные приборы, переводим телефоны в авиарежим, ну вы понимаете.

И вот эта штука начинает разгоняться. Трясётся, скрипит, дребезжит — поезд РЖД с крыльями. В руках женщин и детей хрустят подлокотники. Великан по соседству опускает веки и вдруг одновременно всей поверхностью своей кожи выделяет пот. Нескольких пассажиров атакуют лицехваты Ханса Руди Гигера. А, нет, минуту… Это просто по ошибке выпали кислородные маски в восьмом ряду. Стюардессы непринужденно запихивают их обратно. Наконец самолёт отрывается от земли, не падает, набирает высоту. Пассажиры обретают надежду. Уже скоро остатки их страхов усыпит обед или, как его называет командир Вырыпаев, ланч.

Из-за глыбы-соседа показывается Девушка-Весна. Она пытается заглянуть в иллюминатор, кутая плечики в тончайший шарф. Всё никак не согреется, бедная. Обнял бы, не случись меж нами якодзуну.

Ростов удаляется вниз и назад. Сверху наша страна — гигантское лоскутное одеяло. Поля, поля, поля — одно к одному, всех форм и окрасов. Лишь кое-где на этом одеяле пятнами семени виднеются города и сёла, а в остальном — одни лишь поля. А вот одно поле горит — вероятно, курил в постели спящий под одеялом великан. Вся страна перепахана и засеяна, откуда такие цены на хлеб — сразу и не поймёшь…

— Вам курицу с макаронами или рыбу с рисом? — отвлекает стюардесса с веснушками.

— А курицу с рисом можно?

— У нас уже расфасовано.

— Тогда курицу с макаронами.

Забираю последнюю курицу с макаронами. Теперь все, кто сидит за моей спиной, включая полчище детей, будут есть рыбу с рисом — какое счастье. Предпоследнюю курицу с макаронами поглощает мой сосед. Теперь мне точно отсюда не выбраться.

Кстати сказать, кормят на рейсах Sizif Airlines как на убой. После того обеда даже буйные цветы жизни в хвосте немного поутихли. Вот тогда и началось самое интересное: командир Вырыпаев задумал нас всех убить.

Мы снижаемся и пролетаем над Петербургом на такой высоте, что виден весь город сразу. Я соединяю воображаемой линией все дома, где жил за последние 5 лет — немного похоже на знак радиации. Воспоминания о былом влекут в состояние легкой ностальгии. Самолёт, не сбавляя скорость, влечёт полторы сотни пассажиров куда-то в Финский залив.

Люди справедливо негодуют. Стюардессы шепчутся, видно, тоже почуяли неладное. В конце концов пилота кто-то будит, и лайнер настолько резко накреняется влево, что это больше похоже не на крутой поворот, а на мёртвый штопор. Треть школьников кричит дурным голосом: «Мы падаем! Мы падаем!..»

Девушка-Весна снова пытается выглянуть в иллюминатор, и наши взгляды впервые встречаются. Как бы не в последний раз. Уже в следующую секунду самолёт начинает трясти так, что теперь уже две трети школьников орут: «Мы падаем! Мы падаем!..»

Теперь уж нервничают все. Ну, кроме стюардесс, разумеется. Их тренируют так, что даже когда за окном взрывается один из двигателей, они продолжают спрашивать: «Кофейку вам или, может быть, наглазники?..» Впрочем, двигатель пока не взрывается — к моему большому удивлению.

Под нами шоссе. Кажется, безудержный Вырыпаев решил садиться прямо на него. К счастью, вскоре показывается аэродром. Снова начинает трясти — ещё сильнее, чем раньше. Швыряет то вверх, то вниз, как курс рубля. Мотает из стороны в сторону, как электрон в магнитном поле. Все до одного школьники вместе с очнувшимся правоведом вопят, срывая глотки: «Мы падаем, ёпта! Падае-е-ем!..»

Тут мужественный командир Вырыпаев рывком извлекает самолёт из воздушной ямы, словно барон Мюнхгаузен, вытаскивающий себя из болота за волосы. Полёт выравнивается, но приходится делать ещё один заход на посадку. За длительное время разворота паника нарастает. Нас снова трясёт, но мастодонт Вырыпаев уже настроен идти до конца. Причём, судя по всему, его не сильно заботит, счастливым будет этот конец или легендарным. Мой титанический сосед складывает ручищи и начинает вслух молиться. С других кресел раздаются ещё две молитвы на разных языках. Я молитв не знаю, поэтому погружаюсь в свои мысли.

Неужели конец? Ну, когда там уже вся жизнь начнёт мелькать перед глазами? Что в ней было-то? Мама, друзья да женщины с обострённым чувством вкуса. Книги покойников да мёртвый рок-н-ролл в живом исполнении. Запретные плоды, сочащиеся истиной, да бесплатный мармелад, инъецированный цианидом. То овердрайв, то овердрафт, а вместо финального овердоза — авиакатастрофа. Не так уж и плохо. Люди умирают куда худшими способами. Один швед в 16-м веке отпустил такую длинную бороду, что наступил на неё, спасаясь от пожара, и свернул себе шею. Умницу Смерть не обманешь, даже из мыслей её не прогонишь. Вспоминаю, что друзья, когда провожали, предлагали выпить за мой отлёт. А я говорю, мол, что там за отлёт, давайте лучше за улёт…

Посадочная полоса близится. Слышен звук выдвигающегося шасси. Щелчок — и шасси задвигается назад. Снова выдвигается. И снова задвигается. Снова туда и снова обратно, ну надо же.

Слышу, что Девушка-Весна, вопреки запрету, включила телефон и куда-то звонит. Её примеру следую и я. Нужно бы попрощаться с мамой и, если успею, ещё с парой человек…

Отключаю авиарежим. Как только появляется сеть, поступает входящий звонок с номера, заканчивающегося на пять нулей. Ну сами посудите, как в такой момент не принять звонок с подобного номера? Вдруг звонит рок-н-ролльщик Господь?

— Алло.

В трубке где-то слышанный женский голос:

— Это туда ты так торопился, бородач? Хотел побыстрее разбиться в лепешку?

— Представься или я вешаю трубку.

— Минерва.

— У тебя что-то срочное, Минерва? Я тут немного занят.

— Даже не спросишь, откуда у меня твой номер?

— Несущественно. Ответь на вопрос.

— У меня ничего срочного. Просто хотела сказать, что порядок и хаос связаны гораздо сильнее, чем люди могут себе представить.

— Вот же дрянь! Грязная дрянь! Да что ты такое, чёрт возьми? Ну?! Отвечай!

— Абсолютно математичная система, изящнейший рандом! Тебе известно, что все процессы в природе обусловлены уравнением с двумя переменными?

— Послушай, Минерва. Я сейчас нахожусь в падающем самолёте. Ты не могла бы что-нибудь с этим сделать?

— Увы.

— Тогда, может, хотя бы не будешь усугублять и дашь мне и другим пассажирам умереть спокойно? Наши тела уже скоро сгорят при взрыве, а их останки разложатся до уровня веществ, которые станут частью нового: земли, травы, деревьев. Нами накормят коров и свиней, а их потом съедят чьи-то дети. Я, Девушка-Весна, школьники, гурии-стюардессы, доблестный командир Вырыпаев и даже мой сосед слева (вернее, особенно он) — все мы будем в разных пропорциях в каждом из тех детей. А потом всё повторится.

— Всё, что фрактально, — нормально! — со страстью произносит Минерва.

— Что ж, похоже, мы всё это время говорили об одном и том же. Рад, что мы нашли общий язык. А теперь мне пора.

Я вешаю трубку и собираюсь набрать маму, но стюардесса (та, что с губами) выглядывает из-за необъятного мужика и говорит:

— Молодой человек! Пожалуйста, выключите телефон.

— А разве уже не всё равно?

— Это плановые неполадки, сохраняйте спокойствие.

— Плановые неполадки? Вы уверены, что эти слова вообще сочетаются?

— Очень уверена. Пожалуйста, выключите телефон!

Так она мне надоела, и так нужно было позвонить маме, что я сказал:

— Послушайте, стюардесса. Послушайте. Вы же понимаете, что наши тела уже скоро сгорят при взрыве, а останки их разложатся до веществ, которые станут землей, травой и деревьями?

Она красноречиво молчит. Я говорю:

— Нами накормят коров и свиней, а их потом съедят чужие дети. И я, и вы — мы будем в каждом из них. Мы лишь пылинки хаоса, бесконечно соединяющиеся и разъединяющиеся, подчиняясь простому уравнению с двумя (с двумя, обратите внимание!) переменными. Поэтому, пожалуйста, давайте займемся любовью, пока ещё есть время. Давайте сгорим на пике экстаза, пока другие сексуальные люди, присутствующие здесь, не додумались до того же самого и не заняли туалетную кабину с гбфщ-датчиками. Сейчас, я только перелезу через Гаргантюа…

Подействовало. Стюардесса торопится исчезнуть и поделиться своим негодованием с коллегой. Жаль, конечно, что Девушка-Весна всё это слышала, теперь она… Минуту, а где же она? И почему, собственно, все так спокойны? Почему дети не орут на запуганного правоведа, а мирно тянут суррогатные молочные коктейли из тетра-паков? Почему мой приятель беспечный едок больше не молится, а, зарывшись в подбородки, дремлет в своё удовольствие? Почему стремительный Вырыпаев оставил попытки выпустить шасси? Неужели пока я говорил с Минервой, все осознали тщету и бренность и научились принимать смерть как дар? Почти нереально. Значит, остаётся только один вариант: шасси всё-таки сработали.

Вскоре мы и впрямь благополучно приземляемся. Дети и взрослые аплодируют герою Вырыпаеву. Все целуются. Смотрите-ка, даже стюардессы целуются, мне не показалось. Снова богатырский голос в динамиках:

— Уважаемые пассажиры, говорит пцкщщщ Вырыпаев. Кх-бтх-бдщщщ в аэропорт Пулково, время 15 часов шкпц-две минуты, температура воздуха за бортом шкдм-уц-ух Цельсия. Спасибо, что воспользовались услугами Sizif Airlines и до новых встреч на борту. И не забывайте, что очень простые вещи всегда кхпшшш начало очень сложным, а мы все — лишь невольники хаоса, залежавшееся ктххх у фундамента мироздания. Хц-кхххххх, уважаемые пассажиры. 

Я расстёгиваю ремень безопасности и перебираюсь через спящего великана. Девушки-Весны уже долго нет. Не могла же она выпрыгнуть из самолёта? Парашюты ведь только за шторкой у бизнес-класса. Не могла же она утонуть в собственных глазах? Возможно, но маловероятно.

Тут дверь туалетной кабины открывается, и Девушка-Весна, улыбаясь, шагает ко мне навстречу. Выглядит согревшейся. Ровно через десять секунд из той же кабины выбирается правовед. Он воровато крадется к своей оставленной пастве, но выглядит очень довольным. Близость красотки Смерти во всяком пробудит животное. Ты больше не будешь прежним, даже если просто заговорил с ней. Допустим, просто похвалил её выбор в одежде — и всё, пиши пропало. А уж если тебе, чего доброго, выпала честь поцеловать ей руку, то можешь завтра не ходить на работу — лучше вместо этого начни привыкать быть самим собой. И чем больше ты сблизишься с ней, тем больше она тебе позволит, как и всякая подобная ей женщина. Но тем меньше останется времени, чтобы распорядиться вверенными тебе силой и мудростью, вот какая штука.

Из волос Девушки-Весны выпадают и катятся по полу несколько цветных бусинок. Чувствуется близость ноября. Беру с верхней полки сумку и направляюсь к выходу. Говорю же, странный был день. Впрочем, к концу полёта бытие, судя по всему, вернулось на круги своя. Значит, у меня ещё есть немного времени. Подали трап.

10. Теннисистка сердцами

У меня есть знакомая теннисистка сердцами. Играет мужскими сердцами в теннис. Кровь из них разбрызгивается, пачкая её мокрый белый топ. Её коротенькую белую юбку. Макроскопические алые брызги оседают на её загорелых голенях и сбитых коленях. Машина подаёт новые сердца, а теннисистка лупит ракеткой да вскрикивает одновременно гулким хлопкам. Отличный гейм, теннисистка сердцами. Но однажды и ты пропустишь удар.

Читайте продолжение в полной версии сборника: http://chtivo.spb.ru/poseiden.html 

СТОРОНА Б
[Демо]

01. Эра Рюкзаков

Нужно, чтобы мир заполнили странники с рюкзаками, отказывающиеся подчиняться всеобщему требованию потребления продукции, по которому люди должны работать ради привилегии потреблять всё это барахло, которое им на самом деле вовсе ни к чему. Передо мной встаёт грандиозное видение рюкзачной революции, тысячи и даже миллионы молодых людей путешествуют с рюкзаками за спиной, взбираются в горы, пишут стихи, которые приходят им в голову, потому что они добры и, совершая странные поступки, они поддерживают ощущение вечной свободы у каждого, у всех живых существ.

Джек Керуак

Жил мудрец, который сказал, что грядёт Эра Рюкзаков. Время, когда почти все люди на Земле оставят свои дома и квартиры и отправятся в странствия, познавая себя через мир и мир через себя. Большую часть жизни они будут проживать в Пути, храня всё своё имущество в одном лишь рюкзаке за спиной.

Я решил, что бессмысленно ждать наступления Эры Рюкзаков ещё несколько жизней, и поехал открывать для себя большеглазую Европу с одним лишь рюкзаком. И ещё с прекрасной Эмилией, чьё имя — хрустальный звон тишины. И с её рюкзаком.

Мы должны были сесть в последний автобус до Хельсинки в 23:00 в 2016-й день рождения Иисуса Христа. Но, как это бывает, время приключений настало раньше ожидаемого.

Глава 1. Питер

Перед самым отъездом я вместе со своим рюкзаком пришёл выступить на рождественской вечеринке в баре «КПП».

Вечер был душевным: глинтвейн, эротичный струнный квартет, в зале не протолкнуться. Но за пять минут до моего выступления пришёл какой-то тип с виолончелью. Убедившись, что его явление повергло администрацию заведения в неистовство, тип попросил арт-директора Варвару поставить себя в программе вперёд меня. Варя тем вечером шикарно выглядела в своём платье с голой-преголой спиной, но почему-то согласилась. Конферансье объявляет:

— Наш внезапный участник запретил себя как-либо представлять! Так предоставим же слово ему!

Незнакомец возносит себя и свой инструмент на сцену. Публика рукоплещет.

— Нет! — обрывает аплодисменты герой. — Не надо этого! Простите, что нарушаю атмосферу праздника, но я…

Я прикасаюсь к Вариной спине. Девушка вздрагивает и оборачивается.

— Варенька, это кто?

— Как, ты не знаешь?! Это Роман Отверженный.

— Ебать меня.

Роман Отверженный с крайне серьёзным выражением лица садится на стул, пронзительно смотрит на холодильник у бара и в установившейся тишине речёт:

— Сегодня я уезжаю. Навсегда. Я так решил. И не отговаривайте.

Публика зрит молча.

— Этот город… он не для меня, — говорит Отверженный. — Я люблю его всем сердцем, а он… он будто душит! Я должен, слышите, должен его покинуть!..

Зрители переглядываются. Иные выходят курить. Через большое окно позади сцены видно, как подъезжает мусоровоз и начинает высыпать в себя мусорные баки. На некоторых лицах вопрос: не часть ли это шоу? Роман заносит смычок, вновь опускает его и, глядя в пол, молвит:

— Пожалуйста, не запоминайте, то, что сейчас увидите и услышите. Я написал это произведение только для сегодняшнего вечера. Я назвал его… «Безымянное»!..

Роман вновь заносит смычок и, к неожиданности, начинает исполнять произведение такой красоты и глубины, что я могу видеть, как все волоски на Вариной спине встают дыбом не менее семи раз. На седьмой раз к стойке, где я выпиваю, подходит некто в клёвой шляпе и заказывает две хреновухи и тёмное пиво. Погодите-ка, это не просто некто. Под этими полями скрыт известный поэт и рок-певец Кирилл Разгильдяев, ещё более известный как Король Разгильдяев. Этого персонажа я ни разу в жизни не видел трезвым. Хотя, с другой стороны, обо мне он может сказать то же…

— Ну, как тебе «Безымянное»? — спрашивает он.

— Думаю, что если бы Роман вышел и сыграл его, ни разу не открыв рта, он мог бы произвести фурор.

— Аминь.

Выпиваем.

— Сергей, — говорит Король Разгильдяев. — Вот ты такой моралист, а пьёшь.

— А ты такой выпивоха, а читаешь мораль.

— Я не читаю, я считаю, что алкоголь можно пить в целях творческого роста.

— Думаешь, личность он не разлагает?

— Безусловно, разлагает! Но что способствует творческому росту больше, чем разложение личности?

— Осознанность действий. Осознанно даже пить не так вредно.

— Да? И что это должно значить?

— Да кто бы знал.

Выпиваем.

— А я считаю так: не отведав яду, не станешь сильнее! — говорит Король Разгильдяев. — Иначе как понять, тварь я дрожащая или смею заметить…

Роман играет всё пуще. Извне курильщики приникли к стеклу. Отверженный атакует тишину косыми ударами наканифоленного смычка, вскидывает кудри, что Самсон, крушащий филистимян ослиной челюстью, бьётся, как ставрида на берегу Адриатики. Король Разгильдяев спрашивает меня:

— В Европу мчишь?

— Зависит от длины этой композиции.

— Если всё-таки успеешь, могу я попросить тебя об одолжении?

— За спрос морду не бьют.

— Привези немного… Этого.

— Минуточку. Хочу убедиться, что я верно всё понял. Ты сейчас попросил меня привезти тебе из Европы немного Этого?

— Верно.

— А я кто, по-твоему, Кит Ричардс, провозить Это на международных рейсах?

— Это очень важно! Мне нужно для эксперимента!

— Ты выбрал не того парня, я с Этим уже давно не экспериментирую.

Предвижу его следующую реплику: «Да ладно, я же читал твои рассказы, не рассказывай мне!» Но Король Разгильдяев говорит:

— Ладно, нет так нет, не обессудь.

Этот ответ удивляет меня. Похоже, я ошибочно принял Короля Разгильдяев за одного из людей, которые, читая ладный текст, приписывают заслугу не существу, а веществу. Мне становится немного совестно, и я говорю:

— Знаешь, Вашество, если представится возможность, и… если я попаду на сцену в ближайшие пять минут, я постараюсь выполнить твою просьбу.

Жмём руки. Отверженный тут же бьёт в струны в последний раз с такой яростью, что от стены отваливается переполненная куртками вешалка.

— Люблю ваше кафе, — говорю Варе. — Здесь такие вешалки отрываются.

Зал рукоплещет. Более не останавливая его, печальный рыцарь уходит на покой. Король Разгильдяев хлопает в ладоши со словами:

— Я аплодирую в стойле!

Меня объявляют, я вызываю такси и выхожу читать. Прочитал «В день рождения Вуди Аллена». Звонит телефон.

— Алло.

— Такси на месте.

— Пусть подождёт минут пятнадцать.

Прочитал «Серебро» и «Земляков». Смотрю на часы — уже без пяти автобус. Прямо со сцены прыгаю в такси, не расплатившись за три пива в целях экономии времени.

Пока Эмилия, обольстив водителя автобуса, всеми правдами и неправдами задерживает отъезд, таксист, поставив на кон свою и мою жизни, на полной скорости несётся к автовокзалу. Рождественская иллюминация города сливается в одну большую сияющую трубу, как звёзды при скорости близкой к световой. Наконец вбегаю в автобус. Пассажиры справедливо негодуют. Но когда я рассказываю им, почему опоздал, все понимающе кивают и снова погружаются в смартфоны.

Ты едешь в Финляндию по ночному шоссе. Русский КПП (тут шутить можно), финский КПП (тут шутить можно один раз). И вот ты уже мчишь по Финляндии, проваливаясь в сон с субтитрами. Автобус подскакивает на какой-то кочке, и ты бормочешь во сне:

— Смотри, дорогая, смотри, что я изобрёл! Я назвал это «Время»…

Глава 2. Хельсинки

Время — четыре утра. Центр Хельсинки. Становясь великим пророком, будь готов, что ещё много тысяч лет в твой день рождения люди будут пить твою кровь. Или пиво. Крепкий холодный ветер кружит сонм алюминиевых банок, прибивая их к телам людей, спящих у стен. Если не хочешь присоединиться к ним, то презри отсутствие транспорта и отправляйся пешком в сторону гавани, чтобы обогреться и вздремнуть в доме заспанных друзей Эмилии.

Зоя и Юхан — русско-финская пара. У них обставленная с большими простотой и вкусом двухкомнатная квартира. Гитары, фортепиано, электронная барабанная установка. Юхан барабанщик, но работает судьёй. Я предлагаю ему в следующий раз, отправляя коррупционера за решётку, не ударить молотком, а исполнить сбивку. Зоя же — виртуоз беримбау — это, как известно, бразильский однострунный ударный музыкальный инструмент.

Несколько часов сна, завтрак, и вот Юхан уже везёт нас по трассе, чьи плавные изгибы окружены гранитом, травой и соснами, в аэропорт, откуда нам лететь в Ригу. В просторном зале ожидания горсть людей. Эмилия говорит:

— О, здесь есть вай-фай! Самое время регистрироваться на кауче!

— На чём, прости?

— Couchsurfing.com

Вы, наверное, слышали про этот сервис. Ты можешь попросить ночлег у его пользователей в любой стране, взамен предоставляя возможность кому-то попросить ночлег у тебя.

— А зачем нам это?

— Сэкономим на отеле в Риме. Вдруг к Риму у нас деньги кончатся?

— А если не кончатся?

— А если не кончатся, то сможешь выбросить их в фонтан Треви.

— Годится, давай попробуем.

Мы оба зарегистрировались, добавили фото, заполнили информацию о себе.

— Теперь нужно сделать публичный запрос, — говорит Эмилия. — Так все римляне узнают, что мы хотим у них вписаться.

— Идёт, — отвечаю. — Пиши: «Me and my friend are looking for shelter…»

«Я и мой друг ищем вписку» — так мы оба написали, чтобы увеличить вероятность успеха. На английском языке ведь непонятно, какого пола друг.

Глава 3. Рига

В Риге у нас пересадка длиною в ночь, так что я забронировал двухместный номер в хостеле «Гоголь-Моголь». Номера в хостелах — отличная штука. Вдвое дешевле, чем номер в скромном отеле, зато есть кухня.

В Риге все говорят по-русски, но о другом. Набережные Даугавы похожи на невские. Вот мост, похожий на Большеохтинский, башня, похожая на петербургскую телебашню, небоскрёб, похожий на банк Санкт-Петербург, а за ним — Национальная Библиотека почти такой же высоты, похожая на Снежного Короля.

Исходив вдоль и поперёк ночной исторический центр, прибываем в хостел. Администратор уже давно спит, только в ящике возле стойки регистрации ключ от нашего номера и записка:

«Здравствуйте, Сергей! Оставьте здесь ключ и оплату, если будете выезжать раньше девяти утра. Доброй ночи!»

— Эмилия, вот диво. Они даже не рассматривают тот вариант, что мы съедем, не заплатив.

— Захватывающе! Нужно будет оставить побольше чаевых!

У нас в номере на самой большой стене огромная дыра в штукатурке, похожая на кирпичную Евразию — сразу не скажешь, декор или ремонт. Всего по минимуму и функционально, как мы любим. Правда, есть телевизор. Включаем новогодний финал «Что? Где? Когда?». Господин Ведущий, задавая очередной вопрос знатокам, являет камерам своё лицо, с ума можно сойти. Значит, он всё-таки человек. Точнее, выглядит как человек. Эмилия подключается к Интернету и восклицает:

— Ого! У меня на кауче 41 сообщение от римлян! А у тебя?

Проверяю.

— Ноль.

Эмилия только начала учить английский язык, так что её сообщения читаю я. Все они примерно одного содержания:

«Твой друг — девушка?»

«Твой дружок — подруженька?»

«Вы же две тёлочки, так?»

Некоторые прямее других:

«Если твой друг девушка, то добро пожаловать!»

Но круче всех Рикардо. Я перевёл и озвучил его послание Эмилии томным голосом:

— Привет, дорогая Эмилия! Меня зовут Рикардо. Я прочитал у тебя в профиле, что ты актриса. Какая удача! Ведь я режиссёр и как раз собираюсь проводить кастинг для своего нового фильма! Кто знает, может быть, я ищу именно тебя? Кстати, твоя подруга, она тоже актриса? Это увеличит шансы на успех. Я готов приютить вас в своём доме в самом центре Рима… Надеюсь, вы иногда любите играть друг с дружкой, поскольку у меня только один гостевой диван. Зато он у меня из кожи оленя…

Эмилия толкает меня в плечо.

— Ладно, ладно, в самом центре Рима, это всё. Что ответить?

— Правду, конечно.

— Погнали. Дорогой Рикардио! Спасибо, что откликнулся! Какая удача, что ты режиссёр! Теперь вся съёмочная группа в сборе. Ведь моя подружка — самый настоящий сценарист. Огромный бородатый татуированный сценарист с прогрессирующей гиперсексуальностью. Уверена, что на твоём кожаном диване в центре Рима, он так меня оттра…

— Достаточно подробностей, — говорит Эмилия. — Ты же фанат лаконичности, забыл?

Вечно она права. Вскоре Рикардо ответил, что вспомнил, что у него намечается день рождения, и его не будет в городе. Мы провели в Риге короткую тёплую ночь, оставили деньги и ключи в ящике у стойки регистрации и отправились в Берлин.

Читайте продолжение в полной версии сборника: http://chtivo.spb.ru/poseiden.html 

02. Автостоп

Выхожу на трассу близ Ростова-на-Дону, поднимаю большой палец. При мне средних габаритов рюкзак. В нём — пара футболок, три смены белья, аккумулятор для зарядки телефона, солевой дезодорант, зубная щётка, зажигалка и ноутбук. Конец августа, утро субботы. Участок автострады Дон в берёзовой рощице. Быстро восходящее солнце. К вечеру планирую добраться до Москвы, переночевать там и воскресным утром двинуть в Питер, чтобы в понедельник проснуться уже дома и пойти на собрание акционеров.

Не простоял и десяти минут — тормозит Лада Четвёрка. Водитель представляется Лёхой. Он ездил в город покупать новый сегвей и теперь везёт его к себе на ферму. Там он вместе с отцом выращивает пшеницу, овёс, ячмень, кукурузу. Лёха подвозит меня километров двадцать и высаживает у развилки. Теперь назад дороги нет.

Над трассой нависает рекламный щит с очередным толстым кандидатом в депутаты. В августе от них не скрыться. Формат почти везде один и тот же: имя, фамилия, три вводных.

«Фёдор Прохиндеев. Достаток, достоинство, шаблонность»

Каждый год находится и кандидат, который добавляет перед лозунгом слово «Вернём», как бы напоминая тем избирателям, кто забыл, что они лишены достатка и достоинства. Под рекламным щитом голосуют двое: юноша в соломенной ковбойской шляпе и солнцезащитных очках, а с ним симпатичная девушка, веснушчатая, со светлыми кудрями. Она, как видно, постарше его, и всем своим видом требует хорошей порки. Подхожу, говорю:

— Привет!

— Привет!

— В Питер?

— Ага.

— Давно стоите?

— Второй час, — молвит ковбой.

— Может, тебе очки снять? — говорю я ему.

— Очки снять?

— Да, некоторые водители не прочь увидеть глаза человека, прежде чем пустить его к себе в машину.

Ковбой снимает очки.

— Спасибо за совет.

Я уже собираюсь идти дальше, но ко мне обращается девушка:

— Может, поделишься ещё каким-нибудь секретом? Как повысить вероятность того, что кто-то из них остановится?

Она кивает на довольно плотно забитую машинами автостраду. Я говорю:

— Больше всего шансов поймать машину у путешествующей в одиночку девушки. Чуть меньше — у двух девушек. Ещё меньше у одного парня. Затем у трёх девушек. И только потом у парня с девушкой.

— Это что? — говорит ковбой. — Ты предлагаешь мне переодеться в тёлку?

— Что? Нет! Вам надо разделиться. Поодиночке у вас больше шансов, особенно вот у неё.

Веснушчатая сверкает глазами. Она-то понимает, что я угораю. А я — нет.

— Не пойдёт, — серьёзно молвит ковбой. — Джоконду могут изнасиловать дальнобойщики.

— Конечно, Джоконду могут изнасиловать дальнобойщики! Но ты видел местных дальнобойщиков? Каждый из них вас обоих без труда оприходует, не то что её одну.

Ковбой малость теряется. Джоконда глядит на меня с наигранной кротостью. Она мечтает быть изнасилованной дальнобойщиками, я такие вещи сразу чувствую. Солнце поднялось уже довольно высоко, и я решил не терять больше времени.

— Ладно, ребята, я прикалываюсь. Раз едете вдвоём, то езжайте вдвоём. Никто вас, скорее всего, не изнасилует.

Ковбой расслабился, а Джоконда вздохнула. Я прошагал метров сто вперёд и стал голосовать. Вскоре я увидел, как их двоих подобрала Нива, а через двадцать минут подле меня остановился бензовоз.

— Садись, — приветливо сказал шофёр, когда я открыл дверь.

И добавил:

— Я атеист.

— Спасибо, — говорю. — А зачем вы меня об этом уведомили?

— На всякий случай предупреждаю. А то ведь разные попутчики попадаются!

— Ну… ладно!

Забираюсь в кабину, и мы трогаемся. Когда бензовоз разгоняется почти до сотни, водитель говорит мне:

— Только не пристёгивайся.

— Это почему?

— Тут недалеко пост ГИБДД. Тебе нужно будет пригнуться. В бензовоз нельзя без ДОПОГа.

— Без чего?

— Свидетельство ДОПОГ. Дорожная перевозка опасных грузов.

— Скажете когда пригнуться?

— Скажу.

Мы несёмся на полной топлива, раскалённой от солнца цистерне по автостраде Дон, подпрыгивая на мягких пружинистых сидениях. Вскоре на обочине замечаю Джоконду с ковбоем, снова голосующих. Машу им рукой. Джоконда замечает меня и изображает кошачий рык.

— Я часто священников подвожу, — говорит водитель. — Они мне начинают про Бога втирать. Поэтому сразу предупредил, что я атеист.

— А я что похож на священника?

— В рясе, наверное, был бы.

— Поэтому я рясы и не ношу.

— Молоток!

Едем дальше. Водитель говорит:

— Знаешь, почему я в Бога не верую?

— Не знаю.

— Потому что настоящий Бог — это Природа.

— Да ну?

— Точно говорю. А то, что в церкви преподают — это ерунда, разводилово для бабушек.

— Кажется, я начал понимать, — говорю. — Вы называете Богом Природу, а не то, о чём говорят священники, которых вы подвозите?

— Ну!

— Помилуйте, какой же вы тогда атеист? Вы самый настоящий верующий. Причём не слепо, а истинно верующий, зрящий в самый корень.

Водитель ненадолго задумывается, а потом восклицает:

— А ВЕДЬ В ОБЩЕМ-ТО ДА! А ТЕПЕРЬ ПРЯЧЬСЯ!

Я пригибаюсь. Вскоре шофёр произносит:

— Проехали ГИБДД, можешь сесть прямо. Я тут как-то подвозил одного йога. Вот так же сказал ему спрятаться, когда проезжали пост. Так он взял, сложился вчетверо, руки-ноги узлами завязал и — хлоп! — закрылся в бардачке.

— Неслабо, — говорю.

— А другой раз подвозил девчонку и мальчишку с гитарой. Ехали из Тамбова в Крым. Полгода в дороге. Рассказывали, что шли они как-то по степи три дня. Всю еду и воду израсходовали. Думали, помрут. И тут попадается им дерево. А на сучке висит пластиковый пакет. Внутри — еда и вода. Как тебе такое?

— Самый тёмный час перед рассветом.

— Это точно! А потом я рассказал эту историю одному священнику, а он знаешь что говорит? Знаешь? «Господь хорошего человека в беде не оставит»!

— А с этим вы тоже не согласны?

— С этим и рад бы согласиться. Да ведь не Господь же туда этот пакет-то повесил.

— А кто?

— Не знаю… Может, те двое вообще всё выдумали!..

Я доезжаю на бензовозе почти до Миллерово и высаживаюсь у автовокзала. Уже почти два часа дня. Солнце палит исправно, и я ловлю машину в тени пешеходного моста, протянувшегося над автобаном. Тень моста медленно уползает от меня, а я следую за ней. Так проходит пара часов. И тут ко мне подходит Человек-Хуй.

Человек-Хуй одет в затасканный красно-белый спортивный костюм на голое тело. Сквозь расстёгнутую олимпийку проглядывает рельефный, но каким-то образом вместе с тем и обрюзгший пресс. Редкие зубы и волосы. На вид ему можно дать от тридцати до шестидесяти лет. Человек-Хуй хрипит:

— Хули тут стоишь, ни хуя не поймаешь, на хуй!

— А где же мне стоять?

— Да вон, на хуй, к заправке хуярь, там москвичи заправляются, кофе пьют, вся хуйня. Хуяк-хуяк и охуенчик!

Я не понял, чем было лучше стоять возле заправки, но счёл уместным голосовать подальше от этого кадра.

— Спасибо, — молвил я и пошёл к АЗС.

Вслед мне раздалось:

— Правильно, иди, иди, на хуй!

Я встал неподалёку от выезда с АЗС. В тридцати шагах передо мной на обочине стояла «Газель». В её тени сидел и курил дед, торговец сгущёнкой и подсолнечным маслом. Его товар грелся на сбитой из досок витрине у трассы. На таком же расстоянии позади меня красовалась пышная фройляйн в шляпе с широкими полями, алом корсете и малость покосившейся мини-юбке.

Поднимаю большой палец. С заправки выезжают напитые кофе москвичи. Несутся мимо пресыщенные новостями ростовчане. Свысока взирают на асфальт стремительные дальнобойщики. Никому до меня нет дела. Мечте Криса де Бурга позади меня и то уделяют куда больше внимания. Я стараюсь вступить с людьми в машинах в визуальный контакт. Минут через сорок мне начинает казаться, что минимум в половине случаев я вижу на двух передних сидениях два одних и тех же лица. За рулём мужчина с уголками рта, стремящимися к ключицам, хищно раздувающимися ноздрями и таким взглядом, будто он возвращается со столетней войны. Рядом с ним женщина, чьё выражение лица балансирует между презрением и страхом в отношении всего, с чем встречается её взор за лобовым стеклом. Ничуть бы не удивился, если бы узнал, что у них в салоне играет музыка из «Криминальной России». Какой уж тут автостоп.

Не подумайте, что я ругаю водителей. У меня такого права нет. Ты можешь взять попутчика, если хочешь, а если нет, то просто езжай себе дальше, это сугубо добровольный вопрос. Но если ты не берёшь попутчиков, то, возможно, тебе не стоит красить свой джип в битловскую жёлтую подводную лодку. То ли у меня от жары начались галлюцинации, то ли такой действительно проезжал мимо. У некоторых машин на крышах было аж по три велосипеда, и всё равно они меня не брали…

Солнце палило так яро, что у меня заложило обращённое к нему ухо. Чтобы отвлечься, я снял футболку и стал загорать. Сквозь колеблющийся от жары воздух вижу, что кто-то подошёл к торговцу маслом и сгущёнкой, похоже, его знакомый или партнёр. Проведя там некоторое время, он идёт ко мне. Вот я уже могу разглядеть его гнилые зубы и бесноватые глаза, почуять защитное поле из перегара. Я сразу узнал его, это был Человек-Блять. Он подошёл и сказал мне:

— Давно стоишь, блять?

— Часа два.

— И как? Неудачно, блять?

— Как видишь.

— Шёл бы ты, блять, стоять к автовокзалу.

— Там я уже был.

Человек-Блять поднимает указательный палец и речёт:

— Быть — это, блять, не значит стоять!

— Я там стоял, — говорю. — Меня сюда ваш коллега направил.

— Блять, тут уже голосовали двое. Я им сказал, идите, блять, к автовокзалу, они пошли, блять. Я через десять минут туда пришёл, их там, блять, уже не было!

— Я всё же тут постою, спасибо.

А он не унимается.

— Ты бы оделся хоть, чтобы нормально, блять, выглядеть. А то все видят, что у тебя синева на всю грудь. Кто ж, блять, возьмёт в тачку ЗК!

Это он про мою татуировку, карту мира. Но совет дельный. Если Человек-Блять идентифицирует тату как элемент причастности к зоне, то и водители могут. Одеваюсь.

— Слушай, блять! А чего бы тебе не пойти на саму, блять, заправку? Там москвичи останавливаются — КОФЕ, БЛЯТЬ, ПЬЮТ!

— Меня не интересуют те, кто остановился. Мне нужны те, кто едет.

Человек-Блять неожиданно молча кивает и удаляется. Похоже, я прошёл испытание. Жаль, водителей это не волнует.

Семь вечера, начинает темнеть. Руки опускаются, причём в буквальном смысле. Не так легко пять часов подряд держать руку на весу. Но делать нечего, стою, голосую. Бурая 99-я Лада притормаживает. Неужели?.. Нет, катится дальше к мадам в красном. Она всё ещё там, похоже, у неё сегодня тоже неудачный день. Отворачиваюсь, но вскоре слышу позади себя крики. Вижу, из 99-й вышли четверо парней, стоят курят и смотрят, как проститутка, придерживая шляпу, со всех ног убегает в лес. Они переговариваются и садятся в машину. Я возвращаюсь к голосованию.

Проходит несколько минут, и у меня появляется чёткое ощущение, что ко мне что-то приближается сзади. Оборачиваюсь — в дециметре от меня задний бампер 99-й, и она медленно продолжает движение в мою сторону. Вовремя делаю шаг на обочину. Машина прокатывается мимо. Все четверо молча смотрят на меня. Бритоголовый на переднем сидении, не сводя с меня наглого взгляда, спокойно говорит водителю:

— Коля, ты чего? Человека вон чуть не задавил.

Так они докатываются до торговца сгущёнкой и маслом. Шайка выходит из машины. Они начинают шаболдаться вокруг да стрелять у деда сигареты. Тот им не особенно рад, но ведёт себя спокойно.

Как и следовало ожидать, в итоге один из них направляется ко мне. Высокий, худой, с кривой ухмылкой, в тёмных очках и панаме.

— Чо, куда едешь, брат?

— В Питер.

— Я довезу тебя до Миллерово. Сколько бабок дашь?

— Я путешествую без денег.

Он смеряет меня взглядом.

— А ты, часом, не паломник?

— Нет, просто решил поехать автостопом.

— А дай телефон позвонить.

— Я в роуминге.

— Да я только вызов сброшу!

— Я не даю телефон незнакомым людям.

— Какой у тебя телефон? Айфон?

— Какая разница?

— Айфон, да?

— Какая разница?

— Айфон, да?

— Какая разница?

— Дай телефон!

— Неа.

— Слышь, дай телефон, уася!

— А это уже грубо. Зачем быть грубым?

— Дай телефон!

— Забудь об этом.

— Дай телефон!

Читайте продолжение в полной версии сборника: http://chtivo.spb.ru/poseiden.html 

03. Арго

Тишина и музыка создают друг друга. Свет и тень создают друг друга. Материя и антиматерия создают друг друга. В этом мире, который мы принимаем за настоящий, нас всегда создаёт то, что создаём мы. Впрочем, пока это замысловатое вступление не завело нас в диалектический тупик, перейдём к началу истории.

В ту ночь, когда лето сменяло весну, у меня зазвонил телефон — иностранный номер. Кто звонит в такое время? Осталось лишь несколько мгновений весны, а они трезвонят. Ты жмёшь «Ответить», зная, что на том конце линии может оказаться кто угодно: частный детектив, двойник Папы Римского или опять этот сумасшедший библиотекарь.

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, — отвечает басовитый мужской голос с грузинским акцентом. — Могу я переговорить с Сергеем Вернером?

— А кто его спрашивает?

— Зовите меня Джаба.

— Как, простите?

— Джаба. Я представляю ГОИНГ.

— Что за ГОИНГ? Гоинг ту э ран форева энджел?

— Э… Не совсем. Гильдия Опеки Исторического Наследия Грузии. Слышали о такой?

— Разумеется, я слышал о Грузии, Джаба.

— Ну а о Гильдии?

— От вас только что.

— И всё же могу ли я переговорить с Сергеем Вернером?

— Я вас слушаю.

— Это вы уже говорили. Но вы так и не дали явного подтверждения, что Сергей Вернер — это вы. У меня дело чрезвычайной важности, поэтому я должен быть уверен, что говорю именно с Сергеем Вернером.

— Я к вашим услугам, Джаба.

Пауза.

— Что ж, я наслышан о вашей… манере вести переговоры, уважаемый Сергей. Но всё равно рад знакомству.

— Позвольте кое-что прояснить, уважаемый Джаба. Я оставляю вас в неопределённости лишь потому, что вы сами не дали понять, что Джаба — это ваше настоящее имя. Вы лишь сказали «Зовите меня Джаба».

— Справедливо.

— В любом случае чем обязан?

— Сергей, я давний поклонник ваших работ. Рассказы, аудиотуры — вы просто кузнец серебра…

— Спасибо, Джаба, но опустим прелюдии. Время.

— У нас есть для вас особый проект. От лица ГОИНГ приглашаю вас обсудить его в нашей резиденции в Тбилиси.

— Тбилиси? Джаба, это не ближний свет. Как насчёт скайпа?

— Увы, это невозможно. Мне и так пришлось серьёзно поступиться своими принципами, чтобы обсуждать это по телефону. Линия, конечно, защищённая, но всё же… знаете, как это бывает…

— Что бывает, Джаба?

— Ох, это действительно не телефонный разговор! Всё объясню при встрече. Мы уже забронировали для вас билеты и покроем все расходы. Мой помощник отправил подробности вам на электронную почту.

— Я посмотрю, что можно сделать. Всего доброго.

Вешаю трубку, смотрю на часы — уже лето. Ну спасибо, Джаба.

По роду своей деятельности я привык спокойно относиться к таким вещам, хотя кого-то подобный звонок мог бы напугать. Например, когда я рассказал о нём своей подруге Юле-Пуле, организатору музыкальных фестивалей, матери троих детей, она ответила:

— Во-первых, четверых детей! Во-вторых, ты в большой опасности, Вернер! Не знаю, убьют ли тебя там, но абсолютно точно изувечат!

— Что? — удивляюсь я. — Откуда это взялось у тебя в голове?

— Оттуда. Там в одиночку лазить не советуют.

— Где там? Кто не советует? Почему?

— В Грузии. Мой знакомый. Его избили грузины.

— И что? Может, он просто не умеет себя вести?

— Ты не понимаешь! Там много агрессивно настроенных против русских.

— Это тоже тот знакомый сказал?

— Ну да.

— Понятно.

— Вернер! — не унимается Юля-Пуля. — Там дикие люди! Они невест до сих пор воруют!

— Откуда информация?

— Оттуда. У моего знакомого девчонки с работы летали в Грузию. Сняли комнату в гостевом доме, их там напоили вином и уложили спать. А наутро одной из них, самой красивой, и след простыл! Девчонки весь городок на уши подняли, а толку чуть. Видно, какие-то заезжие джигиты заломали ей руки белые да с собой увезли. Так и не нашли её, бедную. Поди доит сейчас коз где-нибудь в горах.

— А что, — говорю, — плохо что ли?

— Да тьфу на тебя! — отрезает Юля-Пуля. — Не веришь — поезжай, сам убедись. Только если живым не вернёшься, не жалуйся потом!

Наступил день, и я отправился в Грузию. Рейс, конечно же, моей любимой авиакомпании SIZIF-Airlines. В их рейсах я обнаружил занятную особенность: чем развратнее стюардессы, тем в большее количество турбулентностей попадает самолёт. И в этот раз стюардессы чертовски горячи. Особенно та, что с короткой асимметричной стрижкой, идеальными гиперболами в желваках и с красными бусами.

— Хочу поцеловать её, — молвит девица по соседству от меня на высоте 11 000 метров.

Девица похожа на юную Мерилин Монро и дала бы фору всем стюардессам разом. Светлые локоны в красной бандане. Голые плечи: широкие, загорелые, с живописной атлетичной угловатостью. Гибкое тело в белой маечке и джинсовых шортиках. Груди-папайи. Талия дочери гончара. Ноги музейной воровки.

— Хотите поцеловать стюардессу? — уточняю я у всей этой красоты.

— О… я это вслух сказала, да? Простите.

— Ничего страшного, это вполне законное желание. Мы же в бизнес-классе, тут можно.

— Что правда?!

— Если бы!

Блондинка с улыбкой представляется:

— София Фукс.

— Сергей Вернер.

В руках Софии книга Лермонтова «Герой нашего времени», раскрытая на заголовке

«ГЛАВА 1»

— Вы в Грузию на отдых или по делам? — спрашиваю.

— Ищу кое-кого.

— Украденную невесту? — вырывается у меня. — Моя знакомая Юля-Пуля говорит, что там их до сих пор воруют, представляете?

— У вашей знакомой красивое имя, — улыбается София. — Но я ищу не украденную невесту. Я ищу своего отца.

— Ваш отец грузин?

София на мгновенье опускает глаза.

— Не уверена. Я не встречалась с ним.

— Тогда откуда знаете, что он в Грузии?

— Разве я сказала, что знаю?

— Почему вы думаете, что он там?

— Трудно объяснить. Просто решила отдаться потоку.

Стюардесса в красных бусах подходит к нам и будто бы невзначай задевает плечо Софии бюстом.

— Чай, кофе, сок? — улыбаясь, спрашивает она.

Самолёт попадает в первую воздушную яму.

Два часа спустя мы перелетаем седые Кавказские горы. Под нами зелёные равнины, широкие ущелья, ветвистые русла горных рек. Самолёт приземляется, наши с Софией кроссовки ступают на горячий тбилисский асфальт и расходятся в разные стороны.

ГОИНГ сняли мне номер в гостинице «Орион» на окраине центра Тбилиси. Добираюсь туда на такси. Грузия встречает меня солнечными улицами с пальмами, статуями и христианскими церквями. Каждый раз, проезжая мимо церкви, водитель крестится. На улицах много полицейских автомобилей. Это мощные навороченные тачки, похоже, что большинство преступников Тбилиси — уличные гонщики.

— Строгая, наверное, полиция? — спрашиваю водителя.

— А то, — говорит он. — С 2004-го даже взяток не берут.

На одном здании вижу большое граффити: портрет Джима Моррисона и надпись:

«Come on baby light my fire»

— Притормозите здесь, — говорю водителю. — Я коллекционирую фото Джима Моррисона в разных странах.

— А мы как раз приехали, — отвечает он. — Это и есть гостиница «Орион».

Выхожу, фотографирую Джима и направляюсь ко входу в гостиницу. Здесь ещё одно граффити, большая надпись оранжевой краской. Сотрудники отеля как раз отмывают её, поэтому первые две буквы уже не различить, и я могу прочесть лишь остаток:

«…АВА 2»

На постели в моём номере конверт: орнаментированная бумага, ни единой надписи, сургучная печать. На печати изображён человек на поставленном на заднее колесо байке. У него в руке электрический фонарь, которым он светит на извивающегося под колёсами мотоцикла дракона. Вокруг эмблемы надпись «ГОИНГ». В конверте нахожу письмо такого содержания:

«Уважаемый Сергей!

Приветствую Вас в столице прекрасной Грузии!

Приглашаю на встречу завтра в нашей резиденции. Машина прибудет за Вами в 12:00.

С наилучшими пожеланиями, верховный советник ГОИНГ

Джаба Макуриани»

Той ночью я видел, как Александр Гумбарг и Сэмюэль Эл Джексон поссорились и подрались. Я наблюдал за их неравной схваткой из машины, пока в какой-то момент не понял, что это сон. Тогда я вышел из авто и расстрелял обоих из водного пистолета. Затем выстрелил из него себе в голову и проснулся. Над Тбилиси поднималось солнце.

В 11:50 в дверь раздаётся стук. Открыв, вижу грузина в форменном костюме и фуражке. Он долго и пристально смотрит на меня, не говоря ни слова. Правый его глаз слегка прищурен, а уголок губы под ним приподнят. Не то он силится приветливо улыбнуться, не то наоборот — скрыть презрение. Я не понимаю, что мне чувствовать, а он молчит.

— Вы, наверное, водитель? — спрашиваю я.

После небольшой паузы он протяжно отвечает:

— Да-а-а… Водитель.

— Повезёте меня в резиденцию ГОИНГ?

— Да-а-а… — отвечает он точно так же. — ГОИНГ.

— Отлично, дайте мне пять минут.

— Да-а-а… Пять минут.

Закрываю дверь, кладу в рюкзак ноутбук, переносной аккумулятор для телефона и зарядные устройства. Ещё остаётся время, чтобы выложить фото Джима Моррисона в Инстаграм. Делаю это и выхожу. Водитель молча сопровождает меня к лифту. Когда двери лифта закрываются, я спрашиваю:

— Далеко ли ехать?

— Нет, — отвечает он. — Четыре этажа.

— Ну а потом?

— А потом — сядем в машину.

— И далеко ли ехать на машине?

— Да, — отвечает он. — На машине далеко.

Выходим из отеля, садимся в чёрный Мерседес. Проезжаем по украшенному каменными фигурами львов мосту через реку Куру, пересекаем оживлённый центр Тбилиси, взбираемся по извилистым улочкам Старого города на вершину горы, куда ведёт тбилисская канатная дорога.

Неприметный со стороны, утопающий в зелени особняк. Минимум линий, металл и стекло да сдержанные хаотичные вкрапления артефактов: то античная колонна, то часть фасада с масками на барельефе, то статуя кентавра под стеклянным колпаком, наполовину замурованным в стену. Объезжаем большой фонтан, в центре которого великолепная скульптура из белого мрамора: шестикрылая женщина-ангел, закусив губу, что есть сил ласкает себя.

Машина останавливается. Я говорю водителю:

— Не так уж и далеко.

— Да, — отвечает он. — Не так уж.

У ступеней резиденции меня встречает круглолицый представительный мужчина. Смуглая кожа, чёрные волосы с седыми волнами на висках, густые, как щётка, усы, серебряный значок с эмблемой ГОИНГ на лацкане идеального твидового пиджака. Рядом с ним мужчина и женщина в национальной грузинской одежде. У него в руках бурдюк, у неё — два рога для питья.

— Здравствуйте, Сергей! — тепло говорит встречающий.

— Гамарджоба, Джаба, — отвечаю я, узнав голос.

Пожимаем руки.

— Выпьем за встречу? — предлагает Джаба.

— Непременно, но, признаться, мне не терпится узнать детали работы.

Он кротко кивает.

— Работа предстоит очень важная и ответственная. Но мы, грузины, ничего не ставим важнее гостеприимства! Разве только человеческую жизнь, но вашей жизни… — Джаба мельком оглядывает меня с головы до ног, — ничего не угрожает.

Джаба кивает виночерпию, тот распечатывает бурдюк и наливает вино в рога. Делаю три глотка. Вино холодное, густое и чудесное на вкус. Джаба выпивает до дна и широким жестом приглашает меня в особняк.

Мы идём просторными галереями полными артефактов и произведений искусства. Поднимаемся замысловатыми треугольными лестницами, минуем кабинеты и конференц-залы с прозрачными стенами, где работают другие люди с серебряными значками, бегло осматриваем коллекцию шелкопрядов и проходим зал морских раковин.

— Ах эти морские раковины! — не скрывая восхищения, говорит Джаба. — Взгляните только, какой перламутр, какая фактура! Из этой легко сделать прекрасный натуральный краситель, а вот из этой — смертельный яд! А вот в эти, большие, дуют индуисты, воспроизводя дыхание Вишну — её тембр походит на мантру «Ом»…

Говорю вам, минут сорок он рассказывал про эти морские раковины. Джаба толковал о них с жгучей страстью, время от времени сглатывая слюну и ослабляя галстук. Я бы ничуть не удивился, если бы узнал, что морские раковины приводят его в сексуальное возбуждение. Впрочем, это не моё дело. К моему делу мы подошли только на крыше особняка.

Впечатляющий вид на Тбилиси. Всё как на ладони: бирюзово-пенные воды Куры, сверкающий мост Мира, плавящиеся в полуденный зной кафе на крышах. В центре — небоскрёбы, чуть поодаль — старые районы, где во дворах выложена на просушку столетняя овечья шерсть.

Мы с Джабой в плетёных креслах на веранде. Над нами тент, между нами овальный резной стол из дуба, на нём вино, баклажаны с тёртым грецким орехом, фрукты, пхали. Джаба говорит мне:

— Знаете, Сергей, есть только одна вещь, которую я люблю больше, чем морские раковины.

— Какая же? Пхали?

Джаба качает головой.

— Человечество. Мы в ГОИНГ работаем во благо человечества.

— Амбициозно.

— Но это так. От каждого гражданина зависит жизнь города, от каждого города — жизнь страны, а от каждой страны — жизнь всего человечества. Вы с этим согласны, Сергей?

— Абсолютно. Но должен признаться, что пока я так и не понял, чем конкретно вы занимаетесь.

Джаба наливает вино в узорчатые хрустальные бокалы — на этот раз не из бурдюка, а из графина.

— Мы обеспечиваем сохранность истории мира, — говорит он. — Любой музейный экспонат — это маяк, гиперссылка. Сам по себе он порой не важен, куда важнее история, которая за ним стоит. Уверен, по роду своей деятельности вы это знаете.

— Как не знать.

Джаба ставит предо мной полный до краёв бокал.

— Так вот, наша миссия — сохранять эти истории. Ибо все беды любимого нами человечества происходят от невежества. Но когда история в сохранности, то каждый узнавший её, становится мудрее и получает шанс не повторить чью-то ошибку. Некоторые истории становятся легендами и переживают много поколений, словно 507-летний моллюск Мин с берегов Исландии.

Джаба залпом выпивает свой бокал. Я делаю пару глотков и говорю:

— Легенды живут тем дольше, чем больше в них истины. Но что же это за легенда, ради которой вы пригласили меня?

— Пока это не легенда, а только история. А пригласил я вас именно затем, чтобы сделать её легендой, — Джаба делает многозначительную паузу. — Сергей, доводилось ли вам слышать о Дато Варданелли, также известном как Юркий Змей?

— Юркий Змей?

— Именно.

— Боюсь, что нет.

Джаба удовлетворённо кивает.

— Дато Варданелли по прозвищу Юркий Змей был выдающимся охотником на истории. Он начинал как простой искатель древностей, но в продолжении своей жизни стал инициатором нескольких важнейших археологических раскопок на территории Грузии, а также — одним из основателей ГОИНГ.

— Масштабная личность. Странно, что я никогда о нём не слышал.

— Ничего странного, — улыбается Джаба, — Дато завещал оставить его имя в тени до тех пор, пока кое-что не случится.

— Я заинтригован, Джаба.

— Сергей. Мы хотели бы доверить вам написание аудиотура по местам, где жил и работал Дато Варданелли по прозвищу Юркий Змей. Мы уже подготовили всю информацию и маршрут. Вам остаётся только изучить наш архив, проехать по указанным местам, написать текст и создать аудиотур, как вы обычно делаете.

— Вы правы, это то, что я обычно делаю. Но вы так и не сказали, что же за таинственное кое-что из завещания Дато должно было случиться, чтобы вы наконец решились осветить его имя.

— Вы очень внимательны, Сергей, — благосклонно улыбается Джаба. — Дато Варданелли по прозвищу Юркий Змей сделал очень много для ГОИНГ, для Грузии и для всего человечества. И это наша священная обязанность — открыть миру его имя. Однако, уходя в мир иной, он завещал держать его имя в секрете до тех самых пор, пока не будет найдено его главное сокровище. То, которое много лет назад он отыскал и перепрятал. Вы наверняка слышали о нём: эта реликвия, в отличии от Дато Варданелли имеет мировую известность.

— И что же это?

Джаба медленно наклоняется ко мне и тихо произносит:

— Золотое Руно.

Джаба так же медленно отклоняется назад, а меня тем временем разбирает неприлично громкий смех.

— Послушайте, Джаба! Я весьма тронут оказанной мне честью и польщён вашим тёплым приёмом. И видит Бог, мне совсем не хотелось бы показаться грубым, но… Вы что, держите меня за идиота?

Джаба, кажется, несколько удивлён, но по-прежнему спокоен и приветлив.

— Что натолкнуло вас на эту мысль, любезный Сергей?

— Всем известно, что Золотое Руно с ваших земель увёз Ясон со своими аргонавтами. Не хотите ли вы, чтобы я поверил, будто ваш Юркий Змей дёрнул у Ясона Золотое Руно? Его же в те времена ещё и в проекте не было!

— О, похоже, вы знаете только официальную версию, Сергей, следовательно, не знаете и трети правды. У нас есть подтверждение того, что Ясону так и не удалось вывезти Золотое Руно из Колхиды, на месте которой теперь находится Западная Грузия.

— Хотите сказать, легенды моих древнегреческих предков лгут?

— Ну представьте, — говорит Джаба, небрежно бросая в рот виноградину, — вы известный древнегреческий герой. Вы собрали коллег в экспедицию и отправились в чужую страну, чтобы завладеть дорогостоящим артефактом, но потерпели неудачу. Вернувшись на родину, не велели бы вы летописцам немного… приукрасить конец истории?

— Я — нет.

— Значит, я в вас не ошибся. Но, боюсь, что не все герои так скромны.

— Послушайте, Джаба. Это всё, конечно, хорошо. Но мне, как и вам, как и всякому хоть сколько-нибудь эрудированному человеку, известно, что миф о Золотом Руне — это гиперболизированная история о том, как древние греки выведали у протогрузин способ добычи золота погружением бараньих шкур в золотоносную реку.

Теперь Джаба в голос смеётся.

— Признавайтесь, это вы где прочитали, в Википедии?

— Ну да.

— Тогда, боюсь, вы до сих пор не понимаете, чем занимается ГОИНГ. Это моё упущение. Идёмте, я вам покажу.

Мы спускаемся в конференц-зал двумя этажами ниже. Джаба усаживает меня в первый ряд, а сам идёт к кафедре, за которой установлен плазменный экран в человеческий рост.

— Прежде, чем я начну демонстрацию, вы должны подписать заявление о неразглашении. Чистая формальность.

Джаба извлёк из-за кафедры и протянул мне планшет с документом и ручку. Я внимательно прочитал документ и подписал. Поэтому не могу рассказать вам, что видел на экране в течение следующих двадцати минут. Скажу лишь, что к концу демонстрации мне стало ясно, чем занимаются парни из ГОИНГ. Если считаете, что миф о Золотом Руне — это история о секрете золотодобычи, то можете продолжать так считать. Однако если бы ГОИНГ понадобилось, чтобы вы знали, что Золотое Руно — это действительно одна конкретная золотая шкура барашка, то у них ушло бы не более шести месяцев на то, чтобы скорректировать информацию на сайтах всех основных музеев и культурных организаций — причём, не только грузинских. Одно поколение — и информация в сознании общественности тоже обновится. Ну а дальше вы знаете.

— Это невероятно, Джаба, — говорю я. — Вы управляете исторической правдой!

Джаба потешно усмехается в усы.

— Правдой невозможно управлять, Сергей. Мы лишь храним её. А ещё иногда до поры до времени держим в секрете те её фрагменты, к которым мир пока не готов. Как например, история Дато Варданелли по прозвищу Юркий Змей.

— Но вы хотите, чтобы я рассказал эту историю. А согласно наставлению Юркого Змея, она должна оставаться в секрете, до тех пор, пока не будет найдено Золотое Руно. Не хотите ли вы сказать, что нашли Золотое Руно?

— Нет, — улыбается Джаба. — Если бы мы нашли его, то нам бы не понадобилась ваша помощь. Мы хотим, чтобы вы его нашли.

— Я?!

— Именно.

Собравшись с мыслями, спрашиваю:

— Могу я поинтересоваться, Джаба, что заставляет вас думать, что я на это способен?

Джаба несколько заминается, а потом говорит:

— Вы… мыслите как он.

— Как кто?

— Как Юркий Змей.

— Джаба, будьте так любезны, поясните, что вы имеете в виду, когда говорите, что я мыслю как Юркий Змей?

— Право это сложно объяснить вот так на лету. Но уверен, что вы сами всё поймёте, когда начнёте изучать материал. Я прочитал все ваши рассказы и даже тот самый роман, который вы потом изъяли из продаж. Знаете, его оказалось чрезвычайно тяжело достать…

— Зараза! — вырывается у меня.

— …Я знаю, что вы за человек, — подытоживает Джаба. — Если кто-то на Земле сегодня и способен найти Золотое Руно, то это вы. Я не говорю «отвоевать», как пытался сделать Ясон. Его нужно просто отыскать и передать нам, кому оно по праву принадлежит. Простая задача, и всё ради человечества, не забывайте!

— Джаба, — говорю я. — Мне тоже нравятся фильмы про Индиану Джонса и квесты из серии «Сломанный Меч», но это всё слишком. Я писатель, и главред студии аудиотуров, но не расхититель гробниц и даже не археолог, вам нужен другой…

— Сергей, — мягко перебивает Джаба. — Я не настаиваю на мгновенном ответе. Прошу лишь об одном. Ознакомьтесь с материалами. Если после этого вы скажете, что эта миссия не для вас, то даю слово, я приму ваш отказ как данность.

Я использую последнюю возможность для отступления:

— Джаба, может быть, вам лучше обратиться к Дэну Брауну?

— Не смешите меня! — восклицает Джаба.

Он берёт с кафедры и кладёт передо мной папку с грифом «Совершенно секретно».

— Изучите. Я буду ждать вашего ответа до конца недели, — с улыбкой, но настойчиво говорит он. — А сейчас не смею задерживать. Водитель доставит вас обратно в гостиницу или куда пожелаете… Ха-ха! Дэн Браун, скажете тоже!..

Я взял папку и пошёл оттуда.

— Отвезите меня в ваш любимый бар, — говорю я водителю.

— Да, — отвечает он, щурясь в зеркало. — Любимый бар.

Через двадцать минут мы останавливаемся.

— Спасибо, — говорю водителю.

— Ни за что! — отвечает он.

Выхожу из машины. Передо мной бар, над чьим входом красуется огромная неоновая вывеска:

«CHAPTER 3»

Читайте продолжение в полной версии сборника: http://chtivo.spb.ru/poseiden.html 

Литературно-художественное издание

ПОСЕЙДЕНЬ

Сергея Иннера

Текст: Сергей Иннер

Вёрстка и корректура: Александра Яшаркина

Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено.

Вы закончили чтение первой книги независимого издательства Чтиво. Мы не знаем, кто вы и когда вы, но зато вы можете узнать, насколько далеко в данный момент зашло инди-книгоиздание — на нашем канале в Телеграм:  t.me/ichtivo

По вопросам сотрудничества пишите на info@chtivo.spb.ru

chtivo.spb.ru

Санкт-Петербург

2017 год 