# Архив барона Унгерна

Олег Новокщенов, Александр Киреев, Дмитрий Горшечников

Важнейший исторический документ тысячелетия, окутанный невиданных масштабов ворохом слухов, легенд и домыслов, считался безвозвратно утерянным. Однако же в окне блеснул надежды луч, когда рука Судьбы донесла до редакции Чтива этот исторический роман-фантасмагорию. В сопроводительном письме было сказано, что авторы не раз предлагали его всевозможным издательствам (как выяснилось позже, на протяжении 15(!) лет), но всё это время череда роковых случайностей и мистических происшествий мешала его публикации. Ознакомившись с текстом, Совет Чтива единогласно решил, что мы просто обязаны восстановить историческую справедливость.

СОДЕРЖАНИЕ


ИСТОРИЯ О САМОЙ ИСТОРИИ. Предисловие от издателя


УНГЕРНИАНА

Тайны архива барона Унгерна

Маргианские хроники. Избранные главы монографии Бальтазара Хундберграбена

Треморреалистические зарисовки из жизни простых людей


СОЧИНЕНИЯ БАРОНА УНГЕРНА

ПОЭЗИЯ, СТИХИ В ПРОЗЕ

Error

Полуночный прием

Куба

Ла-Корунская трагедия

Сменщик

К Музе

Шесть явлений Ленина под аккомпанемент рояля

Кармелита


ЭССЕ[1]

Эсхатологические размышления под звук трубы конца мира


ДОКУМЕНТЫ ИЗ АРХИВА БАРОНА УНГЕРНА

Великие толедисты

Предание о Марзупе Маргианце

Флаги спускаются


ОБ АВТОРАХ


## История о самой истории. Предисловие от издателя


Дорогой читатель, перед тобой вторая книга Чтива — в широком смысле даже первая, ибо Посейдень был в большой степени экспериментом, разведчиком, посланным вперёд основных сил инди-книгоиздания. Как только Чтиво стартовало с выпуском Посейдня, мы начали искать авторов.


За полгода мы получили около 100 рукописей. Были там и откровенно глупые тексты и запредельно жуткие, но также попадались весьма и весьма похабные. Однако приходили и труды очень красивые и завершённые, хотя и не соответствующие нашим требованиям. Всего одна работа из ста оказалась не только профессионально выполненной, но, по общему мнению редакции, во всех отношениях подходящей для издания. Она перед вами.


«Архив», по моему скромному мнению, — жемчужина словесности. Путешествие сразу во все эпохи и страны, прыжок с вершин языкознания в глубины духа, легальный расширитель сознания в виде текста, кое-где достигающего совершенно новых форм (да и размеров, чего уж греха таить).


Удивительно: авторы закончили книгу 15 лет назад, в 2003 году, и с тех пор ни одно издательство так и не сумело довести её публикацию до ума, чему виной стала «продолжительная череда роковых случайностей и мистических происшествий». Надо сказать, череда эта не обошла стороной и Чтиво.


В ходе предзаказа, за пять дней до выпуска книги слетела платёжная система сайта. Ещё через два дня случился всемирный сбой Телеграма, что существенно усложнило нашу коммуникацию и финализацию вёрстки «Архива». Однако же, раз вы читаете это, значит, нам всё-таки удалось преодолеть невзгоды и выпустить эту великолепную историческую фантасмагорию. Поговорим немного о современной исторической литературе.


Осенью 2017 в центральном «Буквоеде» Санкт-Петербурга столкнулся я с Татьяной Богатырёвой, которая пришла туда подержать в руках свою только что вышедшую «Матильду» по мотивам нашумевшего художественного фильма о Кшесинской и Николае II. Мы обошли весь отдел художественной литературы дважды, но Матильды там не оказалось. Я предположил было, что её смели ввиду большой популярности картины, но тут появилась консультант магазина и сопроводила нас с Татьяной в отдел исторической литературы, где и была представлена новинка. Автор этим фактом оказалась удивлена не меньше, чем я, ведь писала она сугубо художественную вещь, а вышла — уж неизвестно, волей издателя или торговой сети — историческая. Я осмотрелся и увидел вокруг ещё ряд фолиантов, иные из которых одними названиями потрясали воображение. Не буду перечислять их все, назову только одно, которое мне запомнилось больше прочих. Запомнилось глубиной своей иронии, поскольку такое название, в сущности, идеально подходит для любой популярной исторической книги. Звучит оно так:


«КАК БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ»


Действительно, свобода распространения информации при всех своих плюсах имеет и обратную крайность — вседозволенность, стирающую любые границы, в том числе границы жанра и исторической достоверности. Конечно, все мы хотим знать, как было на самом деле, но не можем, а что можем — так это верить авторам исторических книг. И зачастую верим мы в то, во что хотим, такова уж человеческая природа, и авторы, издатели, книготорговцы об этом, конечно, знают. Правда бывает скучна, а бывает неприглядна, и мы позволяем историческим писателям увести себя в мир их фантазий, ловко выдаваемый за действительный. Как следствие, мы имеем на прилавках книжных магазинов тонны художественной литературы, выдаваемой за историческую — сознательно или бессознательно. А исторической правдой, не будем забывать, постепенно становится то, во что верит большинство — независимо от того, было так на самом деле или нет. Так и появляются люди, на полном серьёзе убеждённые, что Чёрное море — это котлован, который вырыли протоукры, а из его отходов насыпаны Кавказские горы…


Генерал-лейтенант барон Роман Фёдорович фон Унгерн-Штернберг — знаковая фигура Российской Империи — как для настоящих историков, так и для любителей постряпать сенсации. Масштабы и необъяснимая противоречивость его личности даже спустя почти век после его смерти всё ещё рождают ворох слухов и домыслов. Образ барона Унгерна фигурирует в произведениях Виктора Пелевина, Эдуарда Лимонова, песнях группы «Калинов Мост», кино, сериалах, мультфильмах, комиксах производства разных стран.


Согласно документальному роману Леонида Юзефовича «Самодержец Пустыни», посвящённому Унгерну, именно его попытки создать новую монгольскую империю сделали его легендой:


«Белый генерал, ни разу не вступивший в бой с регулярными советскими частями, палач и неврастеник, известный скорее карательными, нежели полководческими заслугами, он превратился в полубезумного “самодержца пустыни” и в итоге стал героем мифа, жутким символом не только российской смуты, но и тех веяний мирового духа, которые ощущаются и поныне, грозя в будущем обернуться новой бурей с Востока».


«Бог войны» в глазах монголов, изобретатель многочисленных пыток и казней (одна из которых лежит в основе легендарной сцены из «Белого солнца пустыни»), но при этом приверженец буддизма (впрочем, без отказа от христианства). Фаталист и мистик, считавший, что все религии выражают одну общую истину. «Воин Шамбалы», вынашивавший планы по созданию «Ордена военных буддистов» и желавший поднять государства востока на крестовый поход против запада — «источника всех революций» — во имя установления во всей Евразии «жёлтой» культуры и тибетского буддизма.


Как вы, наверное, догадываетесь, продолжать разговор об этом планетарного масштаба персонаже можно очень и очень долго. Но у вас будет достаточно времени, чтобы ближе познакомиться с бароном посредством текста романа — вернёмся же к нему. Книга, которую вам предстоит прочесть, — это не просто история об одном или нескольких персонажах, а нечто гораздо большее. Троица авторов затеяла тонкую игру с восприятием искушённого читателя (хотя, вероятно, и будет отрицать это), но также не поскупилась и на пищу для ума и духа читателя неискушённого. Как следствие, возникает и третья игра — игра между этих двух игр, заставляющая читателя постоянно сомневаться в своей принадлежности к одной из двух перечисленных выше категорий.


Конечно же, это далеко не единственное «пасхальное яйцо» в структуре произведения, напоминающего «Игру в бисер», по забавной случайности написанную в параллельной вселенной Терри Гиллиамом. В какой-то момент вам может показаться, будто вы знаете, что произойдёт на следующей странице или даже в следующей главе — не может быть большего заблуждения. До самого своего конца «Архив» внезапно снова и снова поворачивается к читателю неожиданными гранями, как смарагд грубой несимметричной огранки.


Что же касается истории и псевдоистории — мастеров выдавать желаемое за действительное хватало во все времена (снова же, если верить истории). И хотя книга, попавшая вам в руки, не является панацеей от всякой лжи, написанной пером, но она совершенно точно поможет вам посмотреть иначе на любого гуся, которому это перо могло принадлежать.


Сергей Иннер


## УНГЕРНИАНА. Тайны архива барона Унгерна. Вместо предисловия

> Историю смело уподоблю таксидермии: и та и другая наука учит искусно набивать чучела.


> Барон Унгерн фон Штернберг


Двадцатое столетие было ознаменовано яростными спорами о литературном наследии барона Унгерна фон Штернберга. Его личность ниспровергали, поднимали на щит, отрицали, делали объектом поклонения, забывали и открывали заново, но, в конце концов, никто не знал, что с нею делать. Многочисленные исследователи, критики и комментаторы Р. Ф. Унгерна выдвигали разнообразные концепции, от вполне рациональных до совершенно нелепых, вели ожесточенные дискуссии, изобличали и вводили в заблуждение друг друга, пока не запутались окончательно и не потеряли связь с реальностью. Поколения талантливых ученых истощили разум, безуспешно пытаясь приблизиться к разгадке тайны барона. Целая научная парадигма — «унгерналистика» — благополучно росла и развивалась, не имея ни малейшего представления о собственном предмете. И вот, наконец, через без малого восемьдесят лет после гибели барона, камень преткновения — его загадочный и почти мифический архив — найден. Эта находка, столь же удивительная, сколь и случайная, позволила специалистам ответить на многие вопросы, ранее казавшиеся неразрешимыми, и снять большую часть противоречий, порожденных эпохой безудержных спекуляций. Трудно предположить, к каким последствиям приведут открытия, связанные с архивом, однако уже сейчас очевидно, что проблема литературного наследия Р. Ф. Унгерна, вышла далеко за пределы научного сообщества и интересует весьма широкий круг читателей во всем мире.


Готовя настоящий сборник, его составители полагали своей главной задачей ознакомление всех интересующихся наследием Р. Ф. Унгерна с уникальными документами и материалами, касающимися жизни и творчества барона, деятельности его ближайшего окружения, наконец, всей исторической эпохи, судьбы которой оказались тесно переплетены с судьбой архива барона Унгерна. В сборник вошли произведения, принадлежность которых перу Р. Ф. Унгерна не подвергается сомнению, а также те, что были обнаружены непосредственно в его архиве. В издание не включены разнообразные плагиаторские сочинения, фальсификации и документы, в отношении авторства которых имеются разногласия. За рамками книги осталось и богатейшее эпистолярное наследие барона, заслуживающее, по нашему убеждению, отдельной публикации.


МАГДАЛЕНА РОШЕНБАК


Архив Р. Ф. Унгерна стал складываться, когда ему самому было три года. Идея коллекционирования документов родилась случайно, благодаря няне барона Магдалене Рошенбак. Эта невежественная и косноязычная (впрочем, весьма добродетельная и скромная) женщина страдала тяжелой формой клептомании. Болезнь проявлялась специфично: фрекен Рошенбак привлекали не вещи, а документы, главным образом, административного, хозяйственного и статистического характера (по этой причине в детстве барон испытал сильное влияние истории и политэкономии). Самостоятельно собиранием архивных материалов Р. Ф. Унгерн стал заниматься с восьми лет[2], и на этом поприще значительно преуспел. Архив пополнялся не только за счет новых приобретений, важным элементом коллекции являлись собственные сочинения барона. В 1904 г. он по совету няни решил опубликовать небольшую часть архива (“Multum in parvo”[3] — полагал барон), в которую вошли некоторые ценнейшие раритеты: духовная переписка думного дьяка Козьмы Пружатого с папским легатом Иоганном Шнитценпаумером фон Зоннегом, собрание эстетических артефактов, обнаруженных при дворе Филиппа Красивого, а также знаменитый рукописный «Альфабетикон родовых проклятий» феррарского герцога ди Джиостро. Кроме того, к печати был подготовлен целый ряд детских произведений барона, в том числе нашумевшая в свое время героико-эротическая драма «Гадкая улыбка». Все эти бесценные литературные сокровища были переданы в петербургский издательский дом А. Ф. Маркса.


За решением Унгерна опубликовать архив последовала череда странных и зловещих событий. В октябре 1904 г. все предназначавшиеся для публикации материалы сгорели в страшном пожаре, уничтожившем контору г-на Маркса на улице Гоголя, 22. Унгерн и его близкие пережили потрясение. Тем не менее, барон не собирался сдаваться (“Amat victoria curam”[4] — был убежден он), и уже через несколько недель представил издателю новый вариант книги, составленной на сей раз целиком из его собственных произведений. Однако, к неизъяснимому ужасу владельцев типографии, все 550 страниц авторского текста ночью были похищены из кабинета директора «Артистического заведения А. Ф. Маркс». Несчастный Адольф Маркс в то же утро в своем кабинете предпринял попытку повеситься, но был пристыжен понятыми, и в глубоком замешательстве отправлен домой на карете друга Р. Ф. Унгерна генерала Семёнова.


Следствие располагало несколькими версиями преступления. Балансируя между ними, оно в конце концов зашло в тупик, чему барон, желавший любыми путями избежать огласки, неминуемой при активных действиях полицейского аппарата, был крайне рад. Все заинтересованные лица, казалось, удовлетворились таким исходом, но в январе 1906 г. рукопись неожиданно всплыла в Варшаве. Два весьма странных субъекта — штабс-ротмистр русской армии Ипполит Константинович Волноногов и молодой московский писатель-дилетант Анатолий Францевич Кремер — предприняли попытку опубликовать произведения барона Унгерна под псевдонимом Кецалькоатль в малоизвестном издательстве «Рассвет». Властям не удалось схватить похитителей по горячим следам, и пара сумела просочиться в Центральную Россию. В марте 1906 г. Волноногов и Кремер, имея при себе рукопись, с неизвестной целью тайно прибыли в Воронеж, где по трагическому стечению обстоятельств стали случайными жертвами покушения эсеров на местного губернатора Слепцова. Кремер погиб, Волноногов был контужен, а оригинал текста оказался в руках террористов — слушателей Высших инженерных курсов Наума Кацмана и Лазаря Хейфеца. На чрезвычайном заседании руководство бомбистской ячейки постановило поместить материалы в тайник. Вскоре после этих событий Хейфец по причинам, оставшимся невыясненными, скончался, а Кацман залег на дно, и о нем ничего не было слышно вплоть до 1917 года. В сентябре 17-го он вновь посетил Воронеж, намереваясь вскрыть тайник и воспользоваться рукописью, однако не успел осуществить замысел, так как в самый канун октябрьского восстания получил срочный вызов в Петроград. Ночью 25 октября в Выборге Наум Кацман был забит насмерть пьяными матросами Балтфлота.


Р. Ф. Унгерн с 1906 г. не получал никаких известий касательно похищенного текста, в связи с чем совершенно о нем забыл. Барон не имел привычки следить за судьбой своих произведений, ибо знал: habent sua fata libelli[5]. К тому же, тихим августовским вечером 1917 г. свой жизненный путь завершила Магдалена Рошенбак, а после разразилась революция, и о публикации архива уже не могло идти речи. Несостоявшаяся книга стихов, таким образом, канула в бы Лету, если бы не судорожная активность председателя Воронежского губкома РКП(б) и губсовнархоза товарища Кардашова, который во время одного из субботников на личном примере демонстрируя, как надо работать, ковырнул лопатой клумбу и обнаружил эсеровский тайник. Кардашов немедленно отдал распоряжение о фотокопировании рукописи; впрочем, дело не удалось довести до конца, так как осенью 1919 г. он был направлен на партийно-хозяйственную работу в Сибирь. Захватив оригинал текста, он отбыл из Воронежа, но по пути заболел тифом и умер в Омске в начале 1920 года. Заметенные снегом, труды барона Унгерна затерялись на бескрайних просторах Сибири.


Нескольким фотокопиям, оставшимся в Воронеже, повезло больше: они попали в руки предгубревкома А. Моисеева. Внимательно изучив их, он уже собирался телеграфировать в Смольный В. И. Ленину, но передумал и отправил часть материалов в секретном пакете с надежным человеком — председателем исполкома Петром Смирновым. Тот покинул Воронеж 29 сентября 1919 г., а на следующий день Моисеев, предчувствуя опасность, сжег оставшиеся экземпляры и развеял пепел над Доном. В начале октября после серии затяжных психических атак белые вступили в город. Моисеев был схвачен, подвергнут изощренным пыткам и расстрелян. К середине декабря Смирнов, шедший с попутными обозами, достиг Петрограда и предстал перед Лениным. Осмотрев фотокопии с фрагментами сочинений Р. Ф. Унгерна, тот пробормотал что-то невнятное (Смирнову почудилось, будто бы по-немецки)[6], нервно поблагодарил и спрятал документы в стол. Больше их никто никогда не видел.


АЛОИЗИЙ МОРГЕНШТЕРН


Популяризация эстетики барона Унгерна не ограничивалась сотрудничеством с издательством А. Ф. Маркса. Огромную роль в этом деле сыграло так называемое художественное товарищество «Табль-дот». В сущности, его члены ничего особенного не делали: литературным творчеством не занимались, в теоретических диспутах не участвовали, они всего лишь взяли себе за правило несколько вечеров в неделю посещать модные салоны, где собиралась петербургская богема, и куда изредка заглядывал барон Унгерн. Участники товарищества, надо отдать им должное, старательно уклонялись от поэтических декламаций, уделяя несравнимо большее внимание винам и закускам, и способствуя чудесному превращению камерных светских раутов в фантасмагорические лукулловы пиры.


Сама идея «пиршества разума» принадлежала князьям Долгоруковым, организовавшим в начале XX века свой Кулинарный комитет, и была довольно бесцеремонно позаимствована у них штабс-ротмистром Ипполитом Волноноговым, скандально изгнанным из вышеозначенного общества за отсутствие идеалов и непристойное поведение. Помимо Волноногова, у истоков товарищества «Табль-дот» стояла еще одна романтическая натура — известный фабрикант и мизантроп, основатель пороховой мануфактуры «Счастливая Аркадия» Домициан Самокатов[7]. Двум этим личностям удалось вовлечь в свои досуги других любителей изящных искусств: неискушенного судьбой литератора Анатолия Кремера (трагически погибшего весной 1906 г.), польского аристократа без особых занятий Людвига Яжборовского, молодого нидерландского дипломата Роя Рудольфуса Антона Ромбоутса и доктора Алоиза, или, как его называли в России, Алоизия Моргенштерна. Из всей пестрой компании личность последнего привлекает особое внимание, так как именно благодаря интеллектуальной мощи Моргенштерна, по утверждению сэра Олджернона Фрэнсиса Лэйна, «одного из наиболее талантливых энциклопедистов своего времени»[8], деятельность товарищества приобрела широчайший размах и, вместе с тем, научную системность.


Алоиз Моргенштерн происходил из старинного и благородного эмигрантского рода. Его отец был крупным медиевистом, и потому выбор научной карьеры не явился неожиданностью. Получив прекрасное образование в Оксфорде, Моргенштерн рано охладел к истории, переключив свой интерес на смежные дисциплины, к которым всегда имел скрытое пристрастие. В конце 80-х — начале 90-х годов XIX в. в рамках африканской экспедиции он провел ряд передовых для тогдашней науки полевых исследований, и, обобщив богатый антропологический и этнографический материал, выпустил фундаментальный труд «Готтентоты: между традицией и современностью»[9], получивший весьма высокую оценку Британского Королевского общества. За эту блестящую работу он в 1896 г. был удостоен докторской степени. Специалисты с нетерпением ожидали продолжения его экспериментов, однако уже через год, к изумлению многих, Моргенштерн забрасывает этнографию и делает ряд ошеломляющих открытий в области филологии. В целой серии публикаций[10] он убедительно доказывает связь уникального фонетического аппарата кайсанских языков с особенностями высшей нервной деятельности представителей некоторых африканских племен. Статьи повергли научное сообщество в шок: никто до сих пор не решался проводить серьезный анализ, опираясь на междисциплинарный подход. Консервативному Королевскому обществу, поставленному в тупик взятием методологии Моргенштерна на вооружение группой молодых исследователей, не оставалось ничего другого, как принять ученого в свои ряды. Но Моргенштерн и на этом не успокоился. Презрев советы коллег и просьбы родственников, он не стал почивать на лаврах и затеял пересмотр собственной концепции, которую сначала публично оспорил, а затем решительно отверг как морально несостоятельную. Период с 1900 по 1903 гг. он провел в Лондонской библиотеке, изучая медицину. Результатом этого беспрецедентного когнитивного штурма явилась революционная монография «Токи головного мозга»[11].


Необходимо отметить, что данная книга намного опередила время и по этой причине не могла быть адекватно воспринята современниками. Отклики в академической среде были крайне негативные. Несколько крупных историков консервативной направленности выступили с уничтожающей критикой Моргенштерна, потребовав подвергнуть его остракизму, Королевское общество отказалось с ним сотрудничать, заявив, что «джентльмен совершил научное самоубийство», а на ежегодном конгрессе неврологов и психиатров в Дублине сенсационная работа была просто поднята на смех. Ни поддержка учеников, ни симпатии прогрессивной общественности не могли спасти Моргенштерна, посягнув на незыблемость теоретических основ официальной науки, он нажил себе множество опаснейших врагов. К тому же, устав от суеты и дрязг, он совсем потерял осторожность и ввязался в ненужные политические дебаты с небольшой, но весьма влиятельной группировкой сторонников либерального автаркизма в Палате Лордов. Очень скоро в прессе развернулась травля ученого, и чьи-то злые руки, наконец, нащупали возможность лишить его университетской кафедры. Удары сыпались со всех сторон, но Моргенштерн был стоек. Он мужественно держался до тех пор, пока не случилось самое страшное: в марте 1904 г., не пережив ненависти и унижения, ушла из жизни его супруга Мэри Джейн, урожденная Хидденботтом. Моргенштерн впал в глубокую депрессию и, оставив все дела, в безмерном ожесточении покинул Англию. Скитаясь по Европе, он остановился в Ницце, где встретил Людвига Яжборовского. Скорее из неосознанного побуждения как-то заполнить душевную пустоту, нежели преследуя рациональные цели, Моргенштерн согласился на предложение переехать в Петербург. Поздней осенью 1904 г. в одном из притонов на Обводном канале они познакомились с идейным вдохновителем товарищества «Табль-дот» Ипполитом Волноноговым.


С этого момента жизнь Алоизия Моргенштерна круто изменилась. Лучшие дома Петербурга распахнули перед ним свои двери. Из книжного червя, влачащего тучное тело по коридорам библиотечных склепов, он превратился в светского человека, порхавшего как мотылек, возникавшего то тут, то там, всегда улыбающегося, и немного раздосадованного тем неприятным беспокойством, которое способно причинять непрестанное колыхание абсента в голове. Неожиданные связи с миром искусства, новые люди, появлявшиеся на его жизненном пути, интересовали Моргенштерна все больше и больше. Казалось, сама судьба вела его к удивительному и поистине роковому знакомству с бароном Унгерном.


Их первая встреча состоялась в декабре 1907 г. в литературном кафе «Домино». Унгерн декламировал отрывки из классических трагедий. Успех был невероятным, восхищенные адораторы устроили барону овацию. Тем же вечером Моргенштерн сделал в своем дневнике запись:


«Я будто бы попал в странный, фантастический мир. Зрелище, открывшееся моим глазам, привело меня в трепет; вскоре, однако, я уже ничего не ощущал, впав в гипнотическое оцепенение, причиною коего был этот человек. Словно Эдип на опухших ногах, покрытых мучительными, зловонными язвами, он шатко двигался в сторону зрителей, затем падал на колени, терзал свою грудь и в порыве тщетного раскаяния совершал самоослепление... То вдруг выпрямлялся и медленно обводил присутствующих внимательным, пристальным взглядом, заставляя содрогнуться от осознания величия монументальной натуры, и в тот самый миг, когда взор его проникал в потаенные глубины наших душ, и мы уже готовы были поверить, что это сам Геракл, триумфально восходящий из мрачных недр подземного царства, он внезапно начинал бесноваться, дико, неистово, будто Аякс, возбуждаемый Аластором, и в припадке безумия бичующий стада тельцов. Был ли он безобразным Эсопом, уготованным в качестве искупительной жертвы богам, или Гиперместрой, на глазах у потрясенной публики преодолевающей отвращение к браку, — он завораживал, заставлял рыдать. Его мнимое уродство, его ярость, его страдание, как магнитом притягивали нас, когда в бесконечном потоке менад он вызывал из небытия образы и звуки, хрипло и монотонно повторяя: "Βιοξ θεωρητiκοξ" — ‘‘Жизнь в созерцании’’»[12]


В 1908 г. барон Унгерн продолжал феерическое шествие по столичным салонам. Непрекращающийся грохот аплодисментов разрушал штукатурку атласных гостиных и раскачивал массивные золоченые люстры, зеркала покрывались копотью от едкого табачного дыма, а вековые персидские ковры расцвечивались струями бархатных вин, пролитых десятками мужчин и женщин в минуту нервной слабости, вызванной глубоким эмоциональным переживанием. Барон блистал, и наслаждению толпы не было предела. Однако весной 1909 г. Унгерн неожиданно уезжает из России и пропадает из поля зрения активистов «Табль-дот»[13]. После этого события в деятельности товарищества намечается спад.


В своих неопубликованных мемуарах Алоизий Моргенштерн вспоминает Выборгский период[14] (1909–1917), как время кутежей и скандалов:


«Аперитив по утрам, цыгане и шампанское ночью, увлеченье оккультизмом и тому подобными несусветными вещами, и — o, mea culpa![15] — длинная череда муз и любовниц: актрис, модисток, разнообразных светских львиц сомнительного происхождения, аферисток-консуманщиц, наконец, просто публичных женщин, сосавших из нас скудные витальные соки. Мы жили сумасшедшей жизнью, захлебываясь нектаром и давясь лепестками роз. Творческий порыв сник, поэзия уступила место прихотям, Мельпомена, Терпсихора и Полигимния бежали, искусно уклоняясь от узловатых рук Бахуса и Приапа».


Тем не менее, Выборгский период является весьма примечательным в смысле окончательного определения литературных ориентаций кружка. 6 февраля 1916 г. идейным и эстетическим исканиям Моргенштерна и его соратников был решительно положен конец. В тот час, когда над крышами домов и заводскими трубами сгущались влажные петербургские сумерки, когда доктор Моргенштерн, предвкушая волшебную ночь интеллектуальных экзерсисов, разложил на рабочем столе наброски к монографии «Гносеологическая экспонента в декартовых координатах майевтических систем. Непредвзятая критика философии барона Унгерна», потомственные рабочие путиловского завода вступили в схватку с агентами охранки. Единственная пуля, выпущенная из случайно выстрелившего револьвера, угодила в окно кабинета Моргенштерна и раздробила стоявшую на столе яхонтовую чернильницу. Рукопись была полностью испорчена. «C’est déjà quelque chose[16], — подумал ученый, — сказано d’une clarté latine[17]: отныне только Унгерн».


К октябрю 1917 г. идеалистический туман, в котором находилось товарищество, мало-помалу рассеялся. Сначала тяготы военной жизни, а затем, страсти революционного лихолетья наложили отпечаток на судьбы членов «Табль-дот». В феврале пропал без вести Рой Рудольфус Антон Ромбоутс (ходили слухи, будто в день исчезновения его видели среди раздраженных солдат запасного батальона лейб-гвардии Павловского полка). Ночью 26 октября во время вакханалии у Зимнего, как враг революции был арестован штабс-ротмистр Ипполит Волноногов. Проснувшись наутро совершенно трезвым (впервые за последние десять лет), он разоружил охрану и бежал[18]. Вечером того же дня состоялось экстренное собрание товарищества, на котором было принято решение о вынужденной эмиграции. Алоизий Моргенштерн, для которого русская земля не была родной, и Людвиг Яжборовский, носивший в своем сердце, как всякий поляк, смешанные чувства к Московии, роняли редкие, но крупные слезы. Волноногов причитал навзрыд. В хаосе поспешной эвакуации утерялась часть бесценных документов: блокноты, письма, дневники. Но спасать прошлое было поздно, la belle époque[19] подошла к концу.


Путь беженцев лежал в Одессу. 2 марта 1918 г. трое членов «Табль-дот» вступили на пароход «Дюмон д’Юрвиль» с тем, чтобы, достигнув Константинополя, пересесть на прямой рейс до Марселя. В одной из сохранившихся записных книжек Моргенштерн описывает драматичное плавание:


«Путешествие казалось бесконечным и смертельно утомительным. Как только пароход вышел в открытое море, в умах пассажиров воцарился хаос. С воплем «Погибла Россия!» Людвиг бросился за борт. Ипполит Константинович, пьяный и несчастный, отказываясь верить, что мы на судне, отчаянно искал стоп-кран. Дамы, даже замужние, чувствуя, что это конец, отдавались с предосудительной легкостью, en passant[20]. Все, включая команду, вели себя так, будто конечной целью нашего рейса был не Истанбул, а ледяное озеро Коцит».


Сойдя с экспресса Марсель–Париж, Моргенштерн и его соратники столкнулись с вопросом, который волновал всех русских эмигрантов: que faire?[21] Не прошло и месяца, как ученый подготовил всесторонне аргументированный ответ. В начале июня в конференц-зале фешенебельной гостиницы «Мажестик» на Av. Kléber был оглашен новый манифест товарищества «Табль-дот», названный внушительно и определенно: "Il faut lutter pour l’art!"[22] Опираясь на этот императив, Алоизий Моргенштерн приготовился перевернуть мир. Один из сотрудников издания «Последние новости» вспоминал:


«Моргенштерна было не узнать. Стремительный, полный кипучей энергии, он посылал направо и налево энигматические взгляды и сардонические усмешки, привлекавшие на его сторону решительно всех, и двигавшие с места, казалось бы, самые безнадежные дела… В его цепкие сети попадала всевозможная «рыба»: аристократы, банкиры, полицейские чины, метрдотели ресторанов, газетчики, содержатели ночных варьете, завсегдатаи пивных, а также дамы и городские сумасшедшие».


Развив фантастическую активность, Моргенштерн разыскал горстку университетских приятелей Р. Ф. Унгерна и добился от них предварительного согласия на публикацию его эпистолярных шедевров, заручился поддержкой нескольких крупных издателей и меценатов и даже нанес визит к Полю Валери, которого привел в замешательство, предложив написать историю пребывания Унгерна в Париже[23].


Однако главная заслуга доктора Моргенштерна состояла в том, что в течение зимы–весны 1922 г. он восстановил по памяти те немногие строфы, которые ему посчастливилось услышать от самого барона в Петербурге в период с конца 1907 по 1909 гг., и на их основе подготовил к печати текст поэмы "Error". Совершив эту поистине титаническую работу, ученый обратился в парижский филиал издательства "Madero&Madero". Каково же было его удивление, когда издатели, прочитав рукопись, с возмущением отвергли ее. Журнал «Русский инвалид» также отказал Моргенштерну в публикации. Когда же он принес материал в редакцию «Зеленой палочки», состоялся невероятный скандал, приведший к тому, что вся русскоязычная пресса бойкотировала его популяризаторскую деятельность. Произошедшие события побудили Моргенштерна искать обходные пути. В октябре 1922 г. после длительных и нелицеприятных переговоров с разнообразными редакциями, ему наконец удалось напечатать поэму в малотиражном еженедельнике «Театральные впечатления»[24]. Итоговый текст был предельно сокращен и изобиловал ошибками и неточностями.


Публикация поэмы "Error" вызвала недоброжелательную критику. «Русский инвалид» вышел с разгромной статьей, в которой плод трудов доктора Моргенштерна именовался «возмутительной фальсификацией» и «давно ожидаемой провокацией большевизма». В статье, в частности, говорилось:


«Caveant consules![25] Но еще больше опасайтесь приверженцев старой школы, усердно заискивающих перед новой властью. Не надо быть оракулом, чтобы увидеть, что этой безобразной выходкой, порочащей светлую память барона Унгерна, Алоизий Моргенштерн выказал готовность служить Советскому правительству. Впрочем, сделал он это, надо полагать, чересчур мудрено. А как справедливо заметил Георг Лихтенберг, перемудрить есть один из самых позорных образчиков глупости!»[26]


Тем не менее, издевательские рецензии не смутили Моргенштерна, он, по собственному выражению, почувствовал за спиной крылья и потому уже не мог остановиться. Новый 1923 год он встретил в кабинете, трудясь над реконструкцией прозы Р. Ф. Унгерна. Не взирая на сверхнапряжение, ученый яростно штурмовал сонное царство Мнемосины посредством ноотропных препаратов и стимуляторов, которые приготовлял тут же, ни на шаг не отходя от рабочего стола. Кабинет был завален охапками сушеных трав, книжный шкаф заставлен стерильными ретортами и аптекарскими склянками с ингредиентами микстур, а воздух наполнял густой, дурманящий аромат tinctura gratægi[27]. Четыре ночи без сна и почти три недели тотальной мобилизации биологических ресурсов довели Моргенштерна до последней черты. 2 января 1923 г. его бесчувственное тело было обнаружено И. Волноноговым и Л. Яжборовским, зашедшими поздравить друга и пропустить по рюмочке великолепной сливянки.


Тяжелое нервное истощение не позволило Моргенштерну завершить задуманное. Кроме того, не оправдались его надежды, связанные с кругом парижских друзей барона Унгерна. Французские литераторы не желали с ним сотрудничать, подчеркнуто игнорируя его письма и телеграммы с мольбами о помощи. 1923 г. и первую половину 1924 г. он провел на больничной койке, глубоко переживая неудачу. Несмотря на строгий запрет врачей, приятелям удалось наладить снабжение его текущей периодикой, из которой он с величайшим изумлением узнал о чудовищной профанации, предпринятой его почти однофамильцами Маргенштернами. Не только Франция, вся Западная Европа была охвачена ажиотажем, вызванным появлением на свет новой науки — унгерналистики. Реакция Моргенштерна была молниеносной: он разослал знакомым и коллегам, с которыми еще не была утрачена связь, свое опровержение псевдотеории и предостерег их от пагубного легковерия в отношении тех, кто был для него bêtes noires[28]. Так, в письме сэру Перси Элиоту Хидденботтому он писал:


«Не нахожу объяснения той нелепой и гнусной лжи, которую распространяют некоторые люди, известные своим эстетическим инфантилизмом, идейной маргинальностью и научной иррелевантностью. Я в который раз спрашиваю себя: кто они? Эллинизированные маргианцы? Ромеи, вкусившие варварские запреты? Крестоносцы, принявшие чуждую веру? Испанские сефарды? Кредиторы арагонской камарильи в Неаполе? Феррарские кондотьеры-клятвопреступники? Папские провокаторы в Унтервальде? Швейцарские мортусы при дворе Филиппа Красивого? Вожаки брабантских гугенотов? Гёзы-конформисты? Соглядатаи австрийского кесаря в покоях Бранденбургских курфюрстов? Заскорузлые ортодоксы, замыслившие посягнуть на романтический ореол принца Гомбурга? Оголтелые прусские юнкера? Вопрос об их генеалогическом древе запутан не менее, чем ирригационная система Мервского оазиса, однако следует признать: они создали ужасную мифологему, не имеющую никакого отношения к барону Унгерну, породили bellua multorum capitum[29], своего рода дрессированного гомункула, — passez moi le mot[30] — коего теперь, удовлетворяя свои похоти, мясницки препарируют самыми кошмарными инструментами, какие только можно сыскать»[31].


Бесконечные печатные, словесные и эпистолярные баталии подорвали здоровье Моргенштерна, тем более что публицистические памфлеты и выступления ex cathedra[32] не были его единственным занятием. Отказавшись следовать рекомендациям врачей, он в 1929 г. приступил к написанию новой книги, адресованной рафинированному английскому читателю и озаглавленной "The aesthetic testament of baron Ungern?[33]. Из-за недостатка денежных средств он вынужден был параллельно заниматься переводами Хаусхофера на английский и французский языки. Однако переводы отнимали много времени и не доставляли почти никакого дохода. Тогда Моргенштерн с подачи Волноногова и Яжборовского решился открыть собственное учебное заведение — Школу русского миманса. Как отмечали «Русские новости» в обзоре театральных новинок,


«редко кому-либо доводилось видеть что-то подобное: три серьезных, уже немолодых человека, напялив усы и бороды, отвратительно кривляются и совершают нелепые акробатические кунстштюки… глядя на это безобразие, творимое contra jus et fas[34], решительно не понимаешь, о чем думает полицейский департамент»[35].


Вслед за появлением многочисленных анонимных доносов полиция потребовала закрыть Школу русского миманса ввиду явного антиобщественного характера этого учреждения[36]. Товарищество «Табль-дот» оказалось на грани нищеты. Всю вину за бедственное положение Моргенштерн возложил на штабс-ротмистра Волноногова.


Ипполит Волноногов вел в Париже беспокойную жизнь. Пренебрегая условностями, он разгуливал по rue Daru в коверкотовом пиджаке и бумазейных кальсонах строгого покроя, шокируя обывателей, устраивал безобразные сцены в респектабельных ресторанах, позволял себе появляться в опере в изношенном домотканом пончо и дипломатических чулках неопределенного цвета, совершал дикие ночные вылазки, во время которых шествовал по набережной Сены с факелом в руке, весь с ног до головы закутанный в безразмерный воротник из меха алтайской выдры, и горланил непристойные матросские песни. Наконец, он все время пил. Подобная безалаберность привела к тому, что вокруг него стали собираться разные проходимцы и темные личности. Так в одном из вечерних дансингов Волноногов сошелся с неким Сомбрерито[37], подпольным торговцем, снабжавшим весь Париж кокаином, вывезенным то ли из Монтерио, то ли из Монте-негро. Пытаясь уберечь друга от падения, Моргенштерн написал ему письмо, резкое, но справедливое.


«Ваши помыслы гадки, ваши желания низменны, — писал он, — подобно Петру Петровичу Уксусову[38] вы погрязаете в житейских страстях. Что вы возомнили? По-прежнему, как встарь, мечтаете найти на дороге неразменный алтын, и на вечные времена отдаться в рабство Вакху? Одумайтесь, безумец! Ваша неуемная жажда жизни уже сыграла с вами злую шутку, и если ничего не изменится, вы в конце концов окажетесь в самой глубокой трясине Злых щелей между маркизом де Садом и Жилем де Ретцем».


Но Волноногов не внял увещеваниям. Отношения между друзьями совершенно испортились в результате знакомства штабс-ротмистра с Женевьевой Маргенштерн и попыток примирить Моргенштерна с его научными и идеологическими антагонистами.


Окончательный разрыв состоялся на исходе 1935 г. В короткой прощальной записке, посланной Людвигу Яжборовскому, Моргенштерн подвел итог:


«Мне нечего сказать pro domo sua[39]. Мы утратили почву под ногами и потеряли ориентиры. Почти ничего из задуманного не удалось воплотить. Но в том, что дело всей жизни оказалось погубленным есть и моя вина — путь ad veritatem per scientiam[40] привел к развалинам Карфагена. Наш случай — увы! — типичен: история мономаний не знает положительных примеров».


О судьбе членов товарищества после 1935 г. написано крайне мало. Известно, что Алоизий Моргенштерн покинул Францию (на родину возвращаться он не желал из-за гордости, а оставаться в Париже больше не мог, каждый день, проведенный в городе рухнувших надежд, был для него пыткой) и отправился на Фарерские острова, где поселился в небольшой деревушке близ Торсхавна. Он своими руками соорудил просторную хижину в форме зиккурата (чем весьма шокировал рыбаков) и жил тихо и мирно, ведя обширную переписку с малознакомыми людьми. В конце 40-х им заинтересовалась одна шведская газета и прислала в Торсхавн корреспондента, но ни на один вопрос ученый по существу не ответил. Когда его спросили о том, какова же, по его мнению, роль барона Унгерна в истории, Моргенштерн странно улыбнулся и процитировал М. Вебера:


«Весь исторический опыт подтверждает, что возможного нельзя было бы достичь, если бы в мире снова и снова не тянулись к невозможному; но тот, кто на это способен, должен быть вождем, мало того, он еще должен быть — в самом простом смысле слова — героем».


Доктор Моргенштерн скончался в мае 1949 г. от ожогов, полученных при тушении пожара, возникшего в ходе плановых учений столичной пожарной команды имени Мариуса ван дер Люппе.


Людвиг Яжборовский после распада общества «Табль-дот» решил попытать счастья в Соединенных Штатах Америки. В районе острова Барбадос его пароход был настигнут тайфуном Лидия и потерпел крушение. Поляк чудом спасся, волны вынесли его на берег Венесуэлы. Полгода он блуждал по сельве, пока не набрел на захолустный городок Эль-Дорадо. Тут-то и наступил его звездный час. Несмотря на значительное поражение речевого аппарата и полную потерю памяти, Яжборовский сделал феноменальную политическую карьеру, став одним из лидеров el movimiento nacionale[41]. Возглавляя группировку сторонников политики transformismo[42] и проповедуя необходимость альянса «город—город», он в 1958 г. принял активное участие в подготовке пакта Пунто-Фихо. Ярый борец с коррупцией, бесконтрольностью военных и тотальным политическим шантажом, он пережил семь покушений и умер в 1965 г. во время эпидемии боливийской лихорадки мачупо.


В отличие от своих соратников, Ипполит Волноногов не покинул Париж и продолжал вести тот же разгульный образ жизни. С началом немецкой оккупации он перестал ходить в рестораны из-за неприязни к фашистам и неумения различать schnaps[43] и brandtwein[44]. Штабс-ротмистр запасался коньяком и неделями не покидал свою мансарду. Напившись до невменяемого состояния, он залезал на крышу и исполнял Марсельезу. Его так и не удалось поймать; ловкий как кошка, Волноногов беспрепятственно уходил по дымоходам. Однажды осенью 1941 г. проходя с приятелем по площади Пигаль, он увидел, как немецкий патруль избивает женщину. «Какой кошмар… on nous taxera de lâcheté… le mépris général...[45] какой кошмар…» — сбивчиво пробормотал он и направился в сторону немцев. Разметав их, он вернулся домой, снял со стены ружье и пошел в ближайший кабачок, где стал молча и методично расстреливать офицеров Люфтваффе огромными войлочными пыжами. Убив и искалечив не менее дюжины, он собрался уходить, но был остановлен пулеметным огнем подоспевшей мотопехоты.


Рассказ о товариществе «Табль-дот» был бы неполным без истории Роя Рудольфуса Антона Ромбоутса. Необходимо сразу оговорить, что почти все сведения о нем, которыми мы располагаем, почерпнуты из его собственной «Апельсиновой книги», изданной в Америке в начале 90-х годов XX века[46]. Это мемуары старого разведчика, написанные в форме шпионского детектива, умело сочетающего бульварную тематику с волнующим и трогательным описанием жизни поистине незаурядного человека.


Исчезновение Ромбоутса в феврале 1917 г. обусловливалось политическими причинами: молодой дипломат был агентом нидерландской, английской, французской, немецкой и японской разведок. После октябрьского переворота Ромбоутс активизировал подрывную деятельность, работая то в тылу красных, то в тылу белых. Так, в 1918 г. он оказался в Севастополе, где на полученные обманным путем деньги Добровольческой армии опубликовал монографию Алоизия Моргенштерна «Гносеологическая экспонента в декартовых координатах майевтических систем. Непредвзятая критика философии барона Унгерна». Напряженные взаимоотношения с лидерами Белого движения не позволили Рою Рудольфусу добиться личной встречи с Р. Ф. Унгерном[47], однако он продолжал заниматься сбором информации об архиве барона. Как раз в этот период он вышел на след некоего коллекционера, установившего связи с резидентурой Савенкова — Рейли для спекуляции аутентичными архивными материалами. Ромбоутсу удалось убедить оперативное руководство в Берлине и Лондоне в необходимости покупки документов и даже получить на эти цели партию золота, но последовавший разгром резидентуры и арест осенью 1925 г. самого Сиднея Джорджа Рейли, нарушили все планы. Оставаться в России было небезопасно и Ромбоутс перебрался в Великобританию, а оттуда в США, где благодаря сложным интригам и двойной игре стал доверенным лицом Госдепартамента. В 1939 г. голландец вернулся в СССР, но не с целью шпионажа, а для того чтобы сдаться ГУГБ. В это время он пережил сильный внутренний конфликт идейного характера, результатом которого стало обретение нового ценностного идентитета.


Войдя в особый секретно-политический отдел ФАТУМ («френология активного творческого ума»), занимавшийся разработкой оккультно-эзотерических вопросов, и получив агентурный псевдоним Леокадий, Ромбоутс в 1940 г. в рамках операции «Марафонская башня» отправляется в Испанию, где ему предстоит выяснить подробности творческой деятельности Р. Ф. Унгерна в период с 1909 по 1914 годы. Задача оказалась легче, чем предполагал Центр: журналист Антонио Суарес (под такой легендой Рой Рудольфус работал в Галисии) очень быстро нашел людей, которые лично знали барона Унгерна.


Ими оказались к тому времени уже довольно пожилые члены первого состава футбольной команды гимназии Ла Сала Кальвет. Однако ни один из них не смог припомнить ничего сколько-нибудь существенного, и уж тем более рассказать о том, какие секреты скрывал барон от посторонних глаз в своем двухэтажном доме близ Корралон де ла Гаитера[48]. Полный провал галисийской миссии Ромбоутсу удалось прикрыть только благодаря изощренной выдумке: в течение нескольких лет он самолично сочинял «Лакорунский архив», который ему якобы почти сверхъестественным способом удалось добыть 29 октября 1944 г. на церемонии открытия муниципального стадиона «Риасор». К чести автора, «архив» получился настолько впечатляющим, что по возвращении в Советский Союз товарищ Леокадий был представлен к высокой правительственной награде.


В конце 50-х ФАТУМ начал подготовку новой акции, направленной на поиск ранних сочинений Р. Ф. Унгерна. На этот раз Ромбоутсу предстояло проникнуть в Персию, где барон провел юношеские годы. Согласно плану операции под кодовым названием «Паломник», в северо-восточном Иране под видом историко-географического общества, руководимого писателем-националистом Аббасом Моджтахедзаде (Леокадий), должна была возникнуть обширная шпионская сеть. Появившись в Мешхеде, доктор Моджтахедзаде немедленно развернул бурную деятельность. Объявив себя наследником научной традиции, заложенной Мирзой Хусейн Ханом Зука’ аль-Мульком, он инициировал создание союза «Обитель процветания», объединившего на патриотической почве самых ярких представителей нового промышленного класса и традиционной буржуазии базара. Кроме того, он выхлопотал правительственное разрешение на издание ежемесячного альманаха с многозначительным названием «Сокут»[49]. Наученный испанским опытом Рой Рудольфус, не теряя времени, приступил к фальсификации «Мешхедского архива», который был обречен стать апофеозом его литературного творчества. Все обстоятельства, казалось, складывались благоприятно, но в 1956 г., когда миссия была почти завершена, в СССР произошла смена политического курса и интерес к архиву Унгерна был утрачен. Особый отдел ФАТУМ подвергся реорганизации, а Ромбоутс получил новое задание, никак не связанное с архивом.


Неудачная судьба союза «Обитель процветания» (его деятельность была свернута по финансовым причинам), не поколебала позиции Ромбоутса в северном Иране. Персона Моджтахедзаде не вызывала подозрений у региональных отделений САВАК в Тебризе и Мешхеде по причине близкой дружбы доктора с их руководством. Пользуясь весьма внушительным кредитом доверия, он осуществил в течение 60-х–70-х гг. ряд мелких диверсионных операций, в частности, участвовал в разжигании мятежей кашкайцев, потопленных в крови правительственными войсками. В целом, однако, положение дел не вызывало оптимизма, что полностью отражали регулярные тайные запои Леокадия, начавшиеся осенью 1975 года. У разведчика совсем расшатались нервы: его мучили разнообразные тики, а также отвратительная привычка при каждом удобном случае вскрикивать «бэ нушидäн!»[50]. В начале 1978 г. авиапочтой, в мешке для секретных телеграмм Леокадий был эвакуирован в Ашхабад.


В середине 80-х, несмотря на преклонный возраст, Рой Рудольфус вновь был отправлен за рубеж, на сей раз в качестве советника военного атташе СССР в Восточной Германии. Генерал-полковник Меркурий Андриянович Цигипко (Ромбоутс) формально не исполнял никаких серьезных обязанностей, кроме участия в фуршетах и составления пространных отчетов об идеологическом климате в политических кругах ГДР. Мелькнув в паре операций и засветившись на натовских микропленках рядом с престарелым шефом госбезопасности Эрихом Мильке, он, казалось, ушел в небытие. Однако за фасадом чинной генеральской старости и постинсультного слабоумия шла напряженная подготовка к продаже фальсифицированного «архива Унгерна» на Запад. В июне 1988 г. в кафе "Nábob"[51] в Восточном Берлине Ромбоутс встретился с агентом, представлявшим заинтересованные международные структуры. Через него «архив» попал в руки экспертов FASR[52] из топсекретной Массачусетской лаборатории. Однако после тщательного и всестороннего анализа из Вашингтона пришел обескураживающий ответ: «It’s absolute delirium!»[53].


Красочными картинами развала советских спецслужб и описанием бегства за границу Ромбоутс завершает «Апельсиновую книгу». Впрочем, история архива на этом не заканчивается. Вернувшись в 1994 г. на родину, бывший шпион поселился в местечке Пюрмеренд, недалеко от Амстердама. Уже через полгода вместе с соседом по пасеке Акселем ван дер Роэ он по подложным документам организовал адвокатскую контору "Ǻkenfold und Söderström", через которую начал распродавать «архив» по частям. Выбрасывая на крупнейшие аукционы один том за другим, Ромбоутс искусно раздул шумиху вокруг «русской сенсации»[54]. Накалив атмосферу до предела, он решился пустить в ход жемчужину — Мешхедские тетради. В ноябре 1997 г. рукопись была с невероятной помпой преподнесена в дар венецианскому Дому инвалидов. В дополнение к «архиву» учреждение получило несколько картин работы неизвестного голландского автора XVIII в., а также, как указано в пресс-релизе, «антикварные ходики, собранные собственноручно князем дель Сарто во время подводной операции на Черном море». По слухам, торжественной церемонии предшествовала теневая сделка с посредниками, за которыми стояла мрачная и весьма могущественная фигура Лоренцо ди Джиостро, крупного бизнесмена, известного в международных криминальных кругах как Энцо Карусельщик. Итальянская печать бурно обсуждала эту покупку, наперебой проводя журналистские расследования и публикуя интервью видных коллекционеров и специалистов, в которых фигурировали восьмизначные суммы. Однако без внятного ответа осталось большинство вопросов, включая главный: являются ли документы, имеющие отношение к венецианской сделке, подлинными?


После продажи рукописей Рой Рудольфус отошел от дел. Он по-прежнему живет в Пюрмеренде и готовит к печати очередные мемуары, которые, возможно, станут доказательством того, что история товарищества «Табль-дот» еще не окончена. Исследователям же остается с нетерпением ждать появления недостающих ключей к разгадке тайны архива Р. Ф. Унгерна.


ПРИЗРАКИ


Если до сих пор наш рассказ касался тем вполне исследованных, то с раскрытием так называемого «черновецкого дела» мы подступаем к истории покрытой мраком безвестности, к событиям непонятным и мистическим. Как указывают источники, летом 1916 г. барон Унгерн, находясь проездом в станице Глыбокая (близ г. Черновцы), передал некоему господину значительную часть своей бесценной коллекции. Этому предшествовали фрагментация архива и поиск покупателя, произведенный в кратчайшие сроки.


Причина столь поспешных действий до сих пор остается неясной. Вряд ли решение о продаже архива было принято Р. Ф. Унгерном спонтанно, учитывая его обстоятельность и щепетильность, возведенную в принцип: Primum non nočere![55] Тем не менее, выбор барона пал на личность малоизвестную и чрезвычайно странную — имя сахарозаводчика Микиты Африкановича Маданникова до сих пор окружено ореолом таинственности. Франкмасон и тайный марксист, М. А. Маданников являлся своеобычным человеком: имея не менее 50 тысяч рублей серебром ежегодного дохода, он вел крайне скромную, можно сказать аскетическую жизнь. Среди коллекционеров он был широко известен как опытный собиратель, впрочем, замкнутость и подчеркнутая несветскость не позволяли никому поддерживать с ним тесных отношений[56]. Помимо увлечения старинными манускриптами, Маданников лелеял еще одну страсть: ночи напролет просиживал он в небольшой химической лаборатории, устроенной в подвале четырехэтажного особняка на Сенной площади.


В конце 1916 г., продав свое недвижимое имущество в Петрограде, М. А. Маданников переселился в Архангельск. С этого времени его судьба, неразрывно связанная с судьбой архива, пережила ряд извилистых поворотов. После октябрьской революции он, по одним данным, с документами на имя Евы Кацнельбоген эмигрировал в Нидерланды, где организовал питейный синдикат «Амстердамские спирты». По другим сведениям, восторженно восприняв новую власть, он активно участвовал в строительстве партийных и советских органов и в 1925 г., взяв фамилию Протасов, осел на Смоленщине, где возглавил заготсбытконтору «Красный пищевик». Некоторые источники, правда, утверждают, что после февральской революции он, выдавая себя за известного бандита Пимку Зарайского, бежал в Одессу, где был сразу же признан одним из главарей воровского мира, и открыл свой подпольный игорный дом на Хаджибеевой дороге[57].


Первая версия имеет достаточно скудную фактографическую базу. Известно, что проживая в Амстердаме по паспорту Евы Кацнельбоген, М. А. Маданников в короткие сроки наладил серьезный бизнес, позволявший ему ворочать крупными капиталами. Так продолжалось до того момента, когда ВЦИК принял декрет об аннулировании внешних и внутренних займов царской России. Узнав об этом, Маданников закрыл контору на ключ и, не посоветовавшись с компаньонами, отправился в Касабланку, где перенес операцию по перемене пола. С тех пор ни о нем, ни о Еве Кацнельбоген ничего не известно. Синдикат «Амстердамские спирты» со скандалом обанкротился, а компаньоны Маданникова покончили с собой, предпочтя долговой тюрьме темные воды канала Принцессы Маргарет.


Гораздо более информативной представляется гипотеза, фокусирующая внимание на личности М. А. Протасова. В 1925–1929 гг. он играет заметную роль в партийной и общественной жизни Смоленска. Одаренный руководитель, могучий хозяйственник, Протасов пользуется уважением соратников и доверием партии. Однако весной 1929 г. он попадает в поле зрения компетентных органов в связи с делом о подмене первомайских лозунгов. Помимо утвержденных секретариатом ЦК призывов «Отбросим колебания нытиков и маловеров, развернем победоносное социалистическое строительство!», «На атаки классового врага ответим сосредоточенным огнем по саботажникам и вредителям!» и «Огонь рабочей самокритики направим на язвы разложения и бюрократизма в госаппарате!», он отдал распоряжение приготовить личный транспарант с надписью "Bonheur commun ou la mort!"[58] Ранним майским утром, незадолго до прибытия офицеров ОГПУ Протасов улетел на воздушном шаре в стратосферу и больше не вернулся. Следствие обнаружило в его квартире ряд интересных документов. Протасов вел регулярную переписку с несколькими красвоенлётами, в которой упоминал о портфеле с белогвардейскими рукописями, якобы изменившем его жизнь[59]. Ничего более существенного специалисты-криптографы добиться не смогли, оставшись один на один со смутными догадками и ворохом корреспонденции.


Что касается третьей версии, то по большому счету она рождает больше вопросов, чем ответов. В период проведения новой экономической политики Пимен Зарайский, в преступном мире известный под кличкой Криворотый, быстро легализовался как нэпман. В начале 20-х он наладил постоянные контакты с антисоветской резидентурой Савенкова-Рейли, в связи с чем заинтересовал контрразведчиков. В июле–августе 1922 г. одесским чекистам удалось перехватить несколько шифровок, в которых шла речь о переправке на Запад некоего историко-литературного архива. В целях пресечения вывоза за рубеж крупных культурных ценностей, под руководством зампреда ОГПУ М. А. Трилиссера и с санкции В. И. Ленина была разработана операция «Марганец», которую планировалось скоординировать с операцией «Трест». Однако все расчеты нарушил визит в Россию Мэри Пикфорд, оставивший неизгладимый след в сердцах миллионов советских людей. Пережив мимолетное увлечение великой актрисой, П. Зарайский оказался не в силах справиться с нахлынувшими на него чувствами и 2 февраля 1926 г., находясь на борту личного дебаркадера «Каин и Манфред», насмерть зарезался бритвой. Самое интересное, что Криворотому все же удалось одурачить ОГПУ и каким-то образом переправить за границу небольшую часть документов. Охота за ними продолжалась некоторое время, но была прекращена вследствие реорганизации аппарата и слияния НК РКИ и президиума ЦКК. Пойманный Рейли, стал единственной нитью в деле Зарайского.


Последняя из приведенных гипотез, несмотря на свою противоречивость, обладает определенной логикой. К тому же, имеется ряд фактов, указывающих на то, что международный аферист Сидней Джордж Рейли действительно располагал какими-то важными документами. Иначе как объяснить загадочное ограбление парижской квартиры любовницы англичанина Жозефины Фернанды Бобадильо, и как оправдать то особое внимание, которое было оказано Рейли советскими чекистами? Однако, как бы то ни было, ни пристрастные допросы, ни изощренная психологическая пытка не заставили Рейли выдать свои секреты.


КАПЛЕР И ФАРАДЕЙ


Главный герой последней части нашего повествования — Бронислав Каплер — в общем и целом мог бы олицетворять собой расхожий образ «среднего» человека, ничем не примечательной личности: в детстве — типичный двоечник, в студенческой юности — неуравновешенный алкоголик и неудавшийся поэт. В 70-х, после смерти родителей, достигнув определенной материальной самостоятельности, Броня (именно так его называли друзья) становится литературным критиком. Его карьеру нельзя назвать блистательной, она скорее походила на вялотекущий хронический артрит. Итак, Бронислав Каплер вполне мог бы стать совершенным воплощением образа серого неудачника, если бы не одна деталь: его, пусть и косвенно, также не обошла бацилла унгерномании, — явления, как показывает опыт предшествующих поколений, без сомнения, пагубного.


В июне 1987 г. Броня угодил в весьма неприятную историю. После издания очередного сборника с названием то ли «Цветы весны», то ли «Нехоженой тропой», Каплеру (который, кстати сказать, опять не был ангажирован и к шумихе вокруг очередного литературного свершения никакого отношения не имел) попалась на глаза небольшая рецензия ленинградской критикессы Надежды Поливаевой-Стекловой, в которой творение группы авторов-комсомольцев с тридцатилетним поэтическим стажем было представлено в сугубо апологетических тонах. Сказать, что Каплер был взбешен актом поклонения вопиющей пошлости, значит не сказать ничего. Первые несколько часов по прочтении рецензии он провел в прострации. Очнулся Броня только в поезде, который не спеша, но неуклонно двигался к Ленинграду. Высадившись на вокзале и побродив по городу часок-другой в состоянии аффекта, Каплер, бормоча под нос что-то вроде «тварь ли я дрожащая или…», отправился на поиски редакции. Вечером того же дня ничего не подозревающая Надежда Стеклова, открывшая дверь промокшему под струей случайной поливальной машины незнакомцу, получила четырнадцать ударов в бок острым предметом, похожим на авторучку.


По возвращении в Москву страх наказания овладел Броней безраздельно. В припадке мнительности и жалости к самому себе он сжег личные документы, затем, раскаявшись, стал звонить друзьям, но вдруг вспомнил картину убийства[60] и довершил начатое, разгромив квартиру и самым жестоким образом расправившись с собственным имуществом. На закате он покинул разоренное жилище и бездомный, беспаспортный, да к тому же еще и сильно пьяный, ушел в неизвестном направлении.


Немного поскитавшись по Москве и пригородам, Броня поселился на старой полуразрушенной даче, брошенной прежними хозяевами. Там в один из отчаянно тоскливых вечеров, мучимый какими-то смутными предчувствиями, он нашел клад — на садовом участке за домом им был выкопан плотно запечатанный пакет с размашистой надписью по-французски: "Pourles les gros bonnets"[61]. В пакете оказались письма — множество писем, отправителем которых значился коллежский асессор Пафнутий Кердышков. С этого момента прикоснувшийся к великой тайне нищий думал только об одном — об эликсире бессмертия[62].


Вопреки логике переходных эпох, перестроечная смута почти не затронула Каплера. Он жил отшельником, собирал радиоактивные ягоды и грибы, варил умопомрачительные супы из крапивы, кореньев и куриных кубиков, ловил уклеек неподалеку от городских стоков — в общем, сибаритствовал, ощущая себя счастливейшим человеком на свете и посвящая почти все время бодрствования изучению переписки и проведению простеньких химических экспериментов. Тем не менее, такой принципиальный абсентеизм обернулся для Каплера неожиданной стороной. Когда разразились памятные события 1993 г., он, как и следовало ожидать, оказался в эпицентре. В час триумфа демократии у стен Белого дома он случайно познакомился с неким Фарадеем Фадеевым, человеком без определенного места жительства, который, как и Броня, участвовал в конфликте не на стороне какой-либо политической группировки, а в качестве мародера.


Фарадей, названный родителями столь необычно в честь великого физика и естествоиспытателя, до развала СССР работал в оборонном НИИ и занимался созданием новейшего химического оружия. После роспуска института ученый-секретчик был обречен на нищенское существование, от него ушла жена, и он постепенно опустился, дойдя до крайних пределов пауперизации. Под свист пуль, звон разбитых стекол и вой толпы Каплер предложил Фарадею сотрудничество и — что немаловажно — полное обеспечение. Тот наотрез отказался, но через месяц появился на пороге каплеровской дачи с двумя чемоданами, набитыми приборами для современной химической лаборатории.


На даче у Брони Фарадей поначалу занимался в основном двумя делами: спал хмельной в гамаке и лорнировал при помощи театрального бинокля резвившуюся на близлежащем пляже несовершеннолетнюю молодежь. Однако, когда Каплер на невесть где добытые деньги закупил партию реактивов, работа, что называется, закипела. День и ночь работая «по Кердышкову» (Фарадей говорил невнятно, произнося это словосочетание, придуманное Каплером, так что получалось «по Келдышу», что ужасно забавляло обоих) они скоро вышли на создание формулы эликсира. В январе 1995 г. вещество удалось синтезировать. Раствор в самом деле имел чудодейственные свойства, однако не те, о которых писал покойный коллежский асессор. Фарадей и Броня получили не эликсир бессмертия, а «эликсир целомудрия» (название каплеровское): препарат не противостоял старению, но позволял весьма эффективно бороться с половым влечением. Подавление последнего достигалось за счет резкого увеличения остальных желаний. Голод, жажда, значительное снижение болевого порога, крайняя сонливость (уже не говоря про алкоголизм) — вот некоторые из тех симптомов, с которыми столкнулись коллеги, испытывая препарат на себе.


Зима–весна 1995 г. выдалась спокойной. После того, как запас материалов был исчерпан, и на научном фронте наступило затишье, друзья решили не форсировать события и воспользоваться передышкой. Вечера коротали за чтением. Каплер читал избранные места из советских поэтов:


Глаголют притчи о крупинке мака,

И три кабалистические знака

В паучьем изготовились броске…

Крупинка мака — атом бытия!


Фадеев воспроизводил по памяти целые куски из средневековых алхимических трактатов. Особый энтузиазм охватывал его при декламации отрывков из «Книги двенадцати врат» Д. Рипли:


«Чтобы получить эликсир мудрецов, возьми, сын мой, философской ртути и накаливай, пока она не превратится в зеленого льва. Дигерируй этого льва на песчаной бане с кислым виноградным спиртом, выпари жидкость, и ртуть превратится в камедеобразное вещество, которое можно резать ножом. Положи его в обмазанную глиной реторту и не спеша дистиллируй. Когда киммерийские тени покроют реторту своим темным покрывалом, ты обнаружишь внутри нее истинного дракона, пожирающего свой хвост. Возьми этого черного дракона, разотри его на камне и прикоснись к нему раскаленным углем. Он загорится и, приняв великолепный лимонный цвет, произведет из себя красного льва. Сделай так, чтобы и он пожрал свой хвост, и снова дистиллируй продукт. Наконец, сын мой, тщательно ректифицируй, и ты увидишь появление горючей воды и человеческой крови».


Во время декламации Фарадей жутко гримасничал и зловеще хохотал так, что лабораторная посуда в серванте вторила ему перезвоном колоратур.


8 июня вынужденный отпуск был прерван. Каплер и Фадеев организовали ограбление продуктового магазина в г. Серпухове и на добытые преступным путем деньги произвели закупку новых химикатов. Параллельно с экспериментами Фарадей занимался сборкой новейшей модели самогонного аппарата, оснащенного набором релаксационно-квантовых транзисторов и передовой, не имеющей аналогов системой контроля качества[63]. Совершенно безобидное на первый взгляд предприятие привело к поистине катастрофическим последствиям: во время очередного эксперимента оба, находясь под воздействием коктейля из эликсира и первача, уснули и угорели ядовитыми парами сурьмяноводорода.


Фадеева врачам спасти не удалось, а Каплер выжил благодаря очередной случайности. В реанимационном боксе Броне было видение — ему явился тибетский лама Кы Ньонг и, сверкая протуберанцами, открыл тайну эликсира бессмертия. Телепатически сообщив Броне серию образов, центральным из которых был образ барона Унгерна, он указал и местонахождение его архива.


Обретя надежду получить архив, а с ним и настоящую формулу эликсира, Броня стремительно пошел на поправку. В начале 1996 г., выдворенный из стационара за злостное и систематическое нарушение санэпидрежима, он вернулся на дачу. Глубоко скорбя о гибели друга, Каплер впал в восьминедельный запой. Он целыми днями просиживал на летней кухне рядом с фарадеевским самогонным аппаратом и созерцал артефакт, оставшийся памятью о талантливом ученом, — огромный плакат с жирной надписью: "FAC TOTUM"[64]. Под тяжестью горя злоупотребляя напитком, Броня дошел до такого состояния, что видения стали возвращаться. Это, однако, не смутило его, наоборот, он весьма воодушевился и даже начал вести записи, скрупулезно фиксируя каждую деталь и боясь упустить что-либо важное. Дневник Каплера, подобно «Исповеди» Де Квинси, пестрел разнообразными фантасмагориями; так, к примеру, на третьей неделе запоя состоялось явление ламы Кы в паре с полковником британских войск сэром Генри Брэдфордом. Не стесняясь в выражениях, они угрожали Броне наводнить дачный поселок ламами из монастыря, а также крестьянами из близлежащих высокогорных селений, если он немедленно не отправится в Тибет на поиски архива. Будучи привязан к своему технологичному агрегату невидимыми нитями и не имея ни душевных, ни телесных сил предпринять столь далекое путешествие, Броня принялся писать в Академию наук и другие научные центры с целью убедить ученых в необходимости организации археологической экспедиции в Тибет для скорейшего нахождения архива Р. Ф. Унгерна.


Всего им было отправлено более трехсот писем, около сорока получил член-корреспондент РАЕН, доктор исторических наук, профессор Тенгиз Донгузашвили. Прочитав первое же, он отказался от всех кафедр и слег в больницу с диагнозом «обширный инфаркт». Грустная участь постигла и других ученых, имевших дело с каплеровскими письмами: в общей сложности от них скончалось четыре академика, серьезно заболели одиннадцать докторов и кандидатов наук, два аспиранта сошли с ума, один научный сотрудник без степени повесился. Карты горных маршрутов с указанием кратчайших троп, перечень населенных пунктов, которые можно использовать в качестве перевалочных баз, общие сведения о быте монахов Тибета, об этикете и принятом обращении, подробнейшее руководство по поиску архива и наконец описание самого архива барона Унгерна — вот с чем столкнулась шокированная научная общественность.


Между тем автор этой парадоксографии продолжал падение в бездну. Острая неудовлетворенность существованием, обозначившаяся как главная проблема второго месяца запоя, побудила его искать совершенства в рецептуре. Одержимый идеей алкогольного перфекционизма, Броня стал подмешивать в напиток сиккатив, что не дало желаемого результата и вдобавок усилило делириозную спутанность. К данному периоду относятся наиболее впечатляющие из его дневниковых записей: находясь почти непрерывно в сумеречном состоянии, Броня писал, покрывая корявым почерком десятки страниц толстой ученической тетради. 2 сентября 1999 г. он впервые увидел себя со стороны: его облысевшая, скукожившаяся голова с нахлобученным пробковым шлемом британского колонизатора пыталась заткнуть дыру в стене, из которой, словно тропические гады, беспощадно и неуловимо выползали полковники Брэдфорды, луноликие ламы и прочая нечисть.


Гордиев узел, которым в недрах души Каплера свернулся злокозненный зеленый змий, затягивался все туже. Этого никак нельзя было отрицать: Броня потерял сон, почти ничего не ел и думал только об одном — как выкрасть со склада животноводческого комплекса «Прибытково» химикаты, необходимые для финального эксперимента. Напиток богов, царей и избранных героев должен был положить конец изматывающей духовной и физической борьбе, которую Каплер вел почти десять лет, и дать прямой, окончательный ответ на вопрос: "To be or not to be?"[65] Смелость и немного первача — таков рецепт победы, — вернувшись триумфатором из опасного рейда, Броня наполнил все имеющиеся в наличии емкости десикантами, дефолиантами и зооцидами, добытыми в ходе операции под несколько кичливым названием «Аполлон, Кипарис, Гиацинт… и я!» Стремление стать в один ряд с бессмертными наполняло Каплера даже до такой степени, что он отказался от полумер и, удалив из фарадеевского аппарата «ненужные» фильтры, получил пересыщенный раствор.


Напиток богов, царей и героев, «эликсир совершенства», сверкая голубовато-бирюзовыми лучами и нагнетая вокруг суровый неприродный аромат, манил и отпугивал одновременно. Где-то под ребрами надсадно захрипело сердце, повторяя: «Жизнью тебя и твоими родными у ног заклинаю: о, не давай ты меня на терзание псам мирмидонским!», а остатки рассудка, силясь донести грозный посыл, передали будто телеграфом: "sta viator"[66]. В это же время в правом ухе был слышен посторонний мужской голос, явственно говоривший: "oggi o mai"[67], а в левом — незнакомый женский, весьма громкий и нетерпеливый: "nur zu, nur zu!"[68] Стараясь не верить никому, Броня на глаз оценил крепость продукта. В этот миг в памяти всплыла кем-то когда-то брошенная фраза: "Fais ce que doit, advienne ce qui pourra"[69]. Почувствовав мимолетное облегчение, Броня зажмурился и немедленно выпил.


## Маргианские хроники. Избранные главы монографии Бальтазара Хундберграбена

> Науку следует предоставлять достойным и недостойным; наука сама сумеет позаботиться о себе, чтобы не остаться у недостойного. Абдаллах Абу-л-Аббас ибн Тахир


ГЛАВА I[70]


6 июля 2001 года по европейским столицам прокатилась волна пышных торжеств, связанных с 80-летием унгерналистики, по выражению Жореса Алферова,


«Самой молодой и перспективной области гуманитарного знания, раскрывающей человеку новые возможности, расширяющей горизонты субъектно-объектных отношений, дающей беспрецедентные примеры научных подвигов и интеллектуального героизма».


Рефреном вторит нобелевскому лауреату и академик Самвел Григорян:


«Унгерналистика позволяет окунуться в мутные воды ушедших эпох и направить взоры к футуристическим туманностям, находясь при этом в настоящем, сидя за рабочим столом».


Обратимся же к столь притягательной теме и станем свидетелями рождения унгерналистики в далеком 1921 году; впрочем, прежде необходимо уточнить, что речь пойдет не о появлении на свет новой науки и ее развитии, а скорее об обретении и утрате некоего предмета, выходящего за рамки конкретной научной дисциплины.


Долгие годы отцом унгерналистики ошибочно считался выдающийся архитектор Альфред Маргенштерн, и лишь недавно, к ужасу его многочисленных потомков-унгерналистов, выяснилось, что первый камень в великое здание новой теории заложил шведский драматург и театральный режиссер Маркус Шлюмбом[71]. Безмолвная атмосфера всеобщего уныния, охватившего клан Маргенштернов, отнюдь не дает повода усомниться в значимости сделанного открытия. Нет нужды приводить многочисленные свидетельства жизнедеятельности Маркуса Шлюмбома, остановимся лишь на одном из эпизодов, наиболее полно характеризующих его личность и его место в искусстве. Как замечает на страницах автобиографии кинорежиссер Ингмар Бергман:


«В стремлении превзойти Стриндберга, Шлюмбом напоминал мне скорее Альфа Шеберга, нежели Бу Видерберга».


Летом 1921 года, в период работы Маркуса Шлюмбома над постановкой «Тартюфа», в его доме поселился молодой человек, пользовавшийся крайним расположением хозяина. Спустя некоторое время он исчез так же таинственно, как и появился, оставив после себя баснословные счета и саквояж с бумагами, помещенный дочерьми режиссера на чердак. Вскоре после провала «Тартюфа», Шлюмбом увлекся пьесой Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным», и не мог не вспомнить о саквояже. Так появился на свет архив сына барона Унгерна, и познание как таковое стало возможным. Совмещая изучение архива с постановкой «Данаид» Софокла, Шлюмбом совершенно спонтанно решил выдать трех своих дочерей замуж за сыновей прибывшего из Египта архитектора Альфреда Маргенштерна. К несчастью, «Данаиды» также не вызвали у публики интереса, и судьба предоставила Шлюмбому возможность заняться «Королем Лиром». Нетрудно предугадать дальнейшую участь архива: он, как и все имущество режиссера, был разделен между молодыми семейными парами, что способствовало погружению унгерналистики в хаос теоретических споров, не прекращающихся и поныне. Зятья Шлюмбома стали родоначальниками первых научных унгерналистических школ и вскоре повели непримиримую междоусобную борьбу, утверждая свое понимание личности Унгерна. Эти столкновения Якоб Маргенштерн объясняет тем, что отдельные части архива не просто противоречили, но опровергали друг друга[72]. Что же касается Маркуса Шлюмбома, то последний и наиболее яркий из его провалов состоялся в 1929 году. Очередной жертвой новатора стала драма Максима Горького «На дне». Впрочем, произведения соцреалистов обладали счастливой, хотя и необъяснимой способностью наносить постановщикам ответные удары. Разоренный бессмысленными тратами и отголосками Великой депрессии, Маркус Шлюмбом влачил жалкое существование, нищенствуя и проклиная Стриндберга. Его след теряется в лабиринте стокгольмских богаделен в середине 30-х годов.


Фатальная предопределенность сопряженная с мифологическими аллюзиями, так некстати вплетенными в полное суровой прозы бытописание XX столетия, сопровождала и трагическую гибель дочерей Маркуса: Аглаи, Герты и Сандры-Розы Шлюмбом-Маргенштерн. Их приданое — таинственный архив — являлось секретом не только для окружавших свадебное торжество пращуров Папарацци, но и для самих юных красавиц. Как было совладать им с искушением — возможностью приобщиться к вековой тайне, ставшей частью семейного предания? Неизвестно, какие секреты были обнаружены их шаловливыми ручками, но очевидно, что увиденное повергло их в шок. Оцепенение, сменившееся депрессией, граничившей с потерей рассудка, подтолкнуло их к непоправимому шагу. Во время совместного свадебного путешествия, осматривая достопримечательности афинского Эрехтейона, сестры покончили с собой, подобно дочерям Кекропа, бросившись с отвесных скал в море.


Перед тем, как продолжить дальнейшее освещение истории архива сына барона Унгерна, тесно переплетенной с историей клана Маргенштернов, стоит несколько слов уделить основателю славной династии Альфреду Маргенштерну. Он был не просто архитектором, изящные постройки которого украшали берега Марны, улицы Ковентри, Эссена и Вердена. В первую очередь Альфред был миссионером-урбанистом, посвятившим свою жизнь и свой талант сизифову труду возведения городов на необжитых пространствах африканского континента.


«Этот высокий, сутулый человек с загорелым лицом появлялся то там, то здесь, и пламенной речью вдохновлял полудиких автохтонов, в единую долю секунды осознававших необходимость городского строительства»,


— вспоминал о Маргенштерне Лео Фробениус.


По мере продвижения в глубины девственного материка, творец Прогресса оставлял за спиной десятки городов, но он также и находил в себе мужество остановиться, обернуться и посмотреть назад. И тогда он видел реальность: суеверный страх вождей племен, диверсии ретроградов, презрение колониальных властей. Альфред Маргенштерн не боялся действительности, он ее преобразовывал. Являясь светочем культуры и интеллекта посреди мрака варварства и безумия вандализма, он давал основанным городам древние, часто римские имена. Так в Африке стали появляться Аргенторатум, Августа Виндекорум, Урбс Клаворум, Акуис Гранум и прочие недоступные нилотским наречиям раритеты. Из маленькой причуды гения вырос нелепый исторический казус: введенный в заблуждение дублированием названий римских городов, академик Фоменко сместил границы древней империи к экватору. Но вернемся к пути Альфреда Маргенштерна, испытавшего трагическую горечь утрат, сравнимую со скорбью Леонардо да Винчи, также видевшим гибель своих шедевров. В 1900 году по личному распоряжению Крюгера войска Трансвааля сожгли Лондиний в Южной Родезии. Затем депутат итальянского парламента от города Рима Марк Порцикато добился от кабинета Джолитти разрушения Карфагена в Эритрее. В 1912 году администрация Фернандо-По, в ответ на «прыжок Пантеры» и разразившийся марокканский кризис, объявила Маргенштерна персоной non grata, а суперинтендант Занзибара, заявив, что не потерпит новой Фашоды, выслал его из страны. Альфред Маргенштерн умер в глубокой старости, утонув при пуске Асуанского водохранилища, затопившего Атлантиду — последнее детище великого урбаниста.


Пока отец укрощал непокорную природу, трое его сыновей находились в центре внимания интеллектуальной и эстетической элиты Старого Света, творя историю унгерналистики. 20-е годы XX века подарили европейской науке три ярких и самобытных унгерналистических школы, основателями которых стали Бенедикт, Вильгельм и Гедеон Маргенштерны. Старший из братьев — Бенедикт, мистик и оккультист, был известен Веймарской республике не только как идеолог партии национал-социалистов, но и как лидер трансцендентального направления унгерналистики. Используя материалы архива, он с легкостью убеждал даже непримиримых оппонентов в божественной природе барона Унгерна[73]. Более того, Бенедикт Маргенштерн настаивал на том, что великий бог войны, коим он мнил Унгерна, простер свою длань и над Третьим рейхом, и что без его благословения не мог появиться на свет и сам партайгеноссе Шикельгрубер[74].


Наличие столь опасных документов в частных руках и явно противоречащие официальной пропаганде воззрения ученого привели его к вынужденной эмиграции и передаче бесценных материалов в личное хранилище Рудольфа Гесса. На этом пути архива и архивариуса расходятся. Как известно, в 1941 году Гесс вместе с архивом пытался высадиться в Великобритании, небезосновательно предполагая выторговать себе жизнь в обмен на документы. Молодой исследователь Юстас Маргенштерн выдвинул гипотезу, согласно которой, в находившейся у Гесса части архива содержалось детальное описание будущих событий Второй мировой войны, что не могло не заинтересовать Черчилля[75]. Впрочем, надеждам Рудольфа Гесса не суждено было воплотиться в жизнь — то ли вследствие ошибки пилота, то ли в результате сознательного саботажа сейф с архивом приземлился в Северном море и был навсегда утрачен. Вероятно, этим объясняется самоубийство Гесса, не пережившего трагедии.


В конце 40-х годов Бенедикт Маргенштерн снарядил ряд экспедиций в Северное море, пытаясь пальпировать дно эхолотом. Потерпев неудачу, он вернулся в США и вскоре стал любимцем американских телезрителей как победитель интеллектуального шоу «Цена вопроса — 64 тысячи долларов». Скандал, связанный с подтасовкой вопросов в телешоу, не затронул репутации Бенедикта, а счастливая и богатая старость позволила ему предать забвению патологические идеалы своей бурной молодости.


Непримиримым врагом и бескомпромиссным оппонентом Бенедикта был его младший брат Вильгельм, основатель антисакральной унгерналистики. Вильгельм Маргенштерн, борец за мир и разоружение, вступивший в СДПГ под влиянием расправы над Матиасом Эрцбергером, депутат Рейхстага, засыпавший с Веймарской конституцией под подушкой, — он был категорическим противником трансцендентальной теории происхождения Р. Ф. Унгерна. Вильгельм неоднократно заявлял, что барон отказом от проведения демократических выборов в Народный Хурал Монголии запятнал идею правового государства и гражданского общества. Он не раз инициировал в Рейхстаге проект резолюции публичного осуждения Унгерна, отлично понимая, что это повлекло бы за собой автоматический запрет деятельности НСДАП в Германии. Целеустремленность, столь свойственная Маргенштернам, вела Вильгельма к победе — в 1932 году ему удалось добиться открытого рассмотрения «дела Унгерна», для чего он доставил в здание Рейхстага материалы своего архива. Реакционные круги не могли смириться с поражением, и накануне слушаний помещение с засекреченными документами было подожжено и выгорело дотла, впрочем, как и само здание Рейхстага. Современные унгерналисты, в том числе Эрнст Маргенштерн, считают, что основным оправдательным доводом на Лейпцигском процессе для Георгия Димитрова послужило его откровенное пренебрежение личностью Унгерна, чем не мог похвастаться его тайный поклонник Мариус ван дер Люппе[76].


Лейпцигский процесс стал поворотным моментом в жизни Вильгельма Маргенштерна. В 1933 году он вступил в Коминтерн и вскоре бежал в Советский Союз. После нескольких лет необъяснимого молчания он приобрел всеобщую известность как исполнитель главной роли в спектакле Герберта Раппопорта «Доктор Мамлок». Печальное предзнаменование Керенского, не взирая на горькую иронию Шульгина, вновь оправдало себя: политик превратился в актера. За кадром осталось лишь облако из букетов поклонниц и листков с автографами, давшее возможность Вильгельму, словно обладателю сказочного цеппелина, воспарить над реальностью парламентских выборов и безотчетным пафосом политических заявлений, так тяготивших его агонистическую юность.


Гедеон Маргенштерн последним из братьев вступил на тернистый путь унгерналистики. Бурные сражения старших представителей династии обошли его стороной, равно как и политические баталии, коими сопровождались агония Веймарской Германии и рождение Третьего рейха. Гедеон, художник по профессии и по природе, посвятил свою молодость созданию пустынных пейзажей, подобно Казимиру Малевичу, заслоняя цветущие оазисы и витиеватые конструкции оросительных сооружений толщами песка и парадоксально-отталкивающими фата-морганами. Эстетическое мироощущение позволяло ему игнорировать общественное мнение, взывавшее к нему как к третейскому судье в спорах Бенедикта и Вильгельма, но в конце концов и Гедеону вслед за братьями по крови и науке пришлось снизойти до пыльных фолиантов архива. По истечении нескольких месяцев (дней? часов?) Гедеоном Маргенштерном была сформулирована квазиперсоналистская парадигма унгерналистики, справедливо названная современниками «ударом в мягкое подбрюшье науки». Гедеон отрицал не только божественную природу барона Унгерна и материальность Народного Хурала, но и самого Унгерна, его личность, биографию и творчество[77].


Агностицизм квазиперсоналистов, пропагандируемый маргинальными элементами и завоевавший сердца «золотой молодежи», по меткому выражению Геббельса, «паразитировал на неокрепшей арийской психике, направляя грозную поступь потомков Арминия в клиники Альфреда Адлера». Начавшиеся после заявления рейхсминистра репрессии привели к разгрому школы квазиперсоналистов. Сам же Гедеон Маргенштерн своевременно покинул Германию, направившись на этюды в Ливию, где вскоре стал парадным портретистом Эрвина Роммеля. Дружба с полководцем спасла художника. По свидетельству публициста Шарлотты Маргенштерн, фельдмаршал лично разорвал ордер на арест и препровождение Гедеона в Маутхаузен, лишив его возможности знакомства с печальной судьбой генерала Карбышева[78]. Эрвин Роммель принял деятельное участие и в судьбе архива сына барона Унгерна. Известно, что летом 1943 года он направил эмиссаров к главе американской разведки в Швейцарии Алену Даллесу, но когда тот, держа в уме неудачу «миссии Гесса», в ультимативной форме потребовал предоставления фотокопий архива, германская сторона свернула переговоры. Достоверным фактом является и то, что заговорщики (в числе коих был Роммель), готовившие в 1944 году антигитлеровский переворот, выступали под демагогическим лозунгом опубликования документов архива.


После неудачного мятежа и самоубийства Роммеля архив пытались разыграть в дипломатической партии в феврале 1945 года. Некто генерал Вольф в беседе с Даллесом упомянул, что представляет — ни больше, ни меньше — новых владельцев архива. Версию срыва переговоров советской контрразведкой, не принимаемую во внимание специалистами, оставим для дальнейшей кинематографической эксплуатации. Подлинной причиной послужила долгожданная находка архива, укрытого в кивории христианского храма в Бизерте. Тогда же, в обстановке строжайшей секретности, он был переправлен в США, где пребывает и поныне. Единственная из трех уцелевших частей архива, к радости мирового научного сообщества, хранится в полной безопасности в сейфах северной башни нью-йоркского торгового центра[79]. Что же касается Гедеона Маргенштерна, то он, в отличие от братьев, потерявших вверенные им документы, предпочел затеряться сам. Возможно, и сейчас он живет посреди Ливийской пустыни в пестрой компании парадных портретов Эрвина Роммеля и неспешно листает «Зеленую книгу», постигая суть бедуинских свобод.


ГЛАВА IV


Период господства фашистской идеологии в Германии пагубно отразился на развитии унгерналистических знаний. Унгерналистика в данном случае не являлась исключением из правил, более того, на ее примере можно рассмотреть эволюцию гуманитарной мысли как таковой, поскольку унгерналистика в своём роде архетипична, эта наука потенциально способна вобрать в себя весь комплекс накопленных человечеством гуманитарных знаний. Необходимо отметить, что объективные причины кризиса были усугублены субъективными. Унгерналистика оказалась на грани катастрофы во многом благодаря вульгаризации ее самими исследователями. Если отцы (братья) основатели, несмотря на общеевропейский хохот и свои весьма ограниченные, хотя и не лишенные блеска, возможности, все же понимали, что имеют дело с великой наукой, то их потомки попытались сделать из унгерналистики безмолвную служанку. К счастью, наука оказалась не такой беззащитной, как могло показаться на первый взгляд. Впрочем, во избежание обвинений в гилозоистической трактовке знания, перейдём непосредственно к изложению событий.


Первый удар по фундаменту унгерналистики нанес Доминик Маргенштерн, сын Бенедикта Маргенштерна, унаследовавший от отца страсть к гностическим экзерсисам, еще более развившуюся в нем под воздействием пьянящей идеи новой Германии, управляемой сверхчеловеками. Таким сверхчеловеком являлся и сам Доминик. Пройдя путь, предначертанный ему с малолетства перстом фюрера, и проявив при этом недюжинные способности и рвение, он миновал одним прыжком десяток ступеней служебной лестницы и оказался в центральной канцелярии Ahnenerbe. Молодой сотрудник, не сомневавшийся в своих сверхвозможностях, не остался в тени и на новом поприще: им был разработан план экспедиции отряда Ahnenerbe в Непал с целью похищения принцессы рода Притхви-Нараян-Шаха. Этот успех позволил Доминику лично возглавить операцию «Тень барона», суть которой заключалась в нагнетании общеевропейской истерии вокруг имени барона Унгерна. С этой целью в Берлине, а впоследствии и в других европейских столицах была создана разветвленная сеть тайных организаций сектантского типа, препятствовавших научным исследованиям. Образовавшийся вакуум Доминик поспешил заполнить новой «революционной» теорией. В крайне идеологизированной брошюре «Теогония ХХ века» он не только реанимировал трансцендентальные концепции своего отца, но и попытался доказать божественное происхождение сына барона Унгерна, за что его сторонники за рубежом получили иронично-язвительное прозвище «филеокветане». Обладая безграничными ресурсами рейха и фантастической целеустремленностью, Доминик, несомненно, добился бы победы, но провидение распорядилось судьбой сверхчеловека иначе. 12 февраля 1934 г. при выполнении особого партийного поручения Доминик Маргенштерн был растерзан на улицах Вены разгневанной толпой пьяных шуцбундовцев.


Небезынтересные подробности смерти Доминика приводит современный исследователь Чарльз Маргенштерн. По свидетельству очевидцев, допрошенных венской уголовной полицией, беспорядки, начавшиеся в местной пивной «София», были спровоцированы неким Янгом Штернбергом, с фатальным вмешательством коего так или иначе столкнулись все представители этого поколения Маргенштернов. Необходимо упомянуть и еще один факт. Чарльз Маргенштерн знакомит читателей с фразой, сказанной его дедом Гедеоном, который был настолько потрясен смертью племянника, что не сразу нашел нужный язык:


"Τετελεσται… Heu miserande puer… Voilа ou menent les mauvais chemins!"[80]


Но все же, успокоившись с помощью бокала Vichi-Celestins[81], глубокомысленно добавил:


«Потрясающе! Вакханки растерзали Торквемаду, не успевшего взять в руки факел. Эта смерть ужасна своей нелогичностью, но, по-моему, весьма изящна, и даже гуманна. A propos, mon cher[82], посмотри, пожалуйста, что там Достоевский говорил о слезинке младенца… Спасибо!»[83]


Пройдя крещение огнем безумных салических ритуалов в середине 30-х годов, унгерналистика погрузилась в смрадное болото дешевых дамских духов и будуарных откровений эмансипированной части света. Появившиеся в эмигрантских обществах Парижа так называемые «амикошонские источники» теоретик унгерналистики Цецилия Маргенштерн связывает с глубочайшим кризисом феминистического движения в Европе. По ее мнению, в этот период женщина ХХ века практически добившаяся возможности равноправного соперничества с погрязшим в противоестественных страстях и модернистском угаре мужчиной, стала ощущать определенный дискомфорт и двусмысленность своего положения. Эклектическое стремление исполнять функции мужчины на форуме и функции женщины в конклаве привело к рождению феномена «вамп-куртизанки»[84]. Именно к этому типу женщин относилась Ева Маргенштерн (урожденная Кацнельбоген), современница Хелены Берты Амалии Рифеншталь и Марии Магдалены фон Лош.


Изначально пришествие в унгерналистику «девушки, живущей на собственные средства» было воспринято скорее как шутка, нежели как реальная опасность. Ева утверждала, что является внебрачной дочерью Вильгельма Маргенштерна, рожденной в 1919 году в одном из марсельских домов терпимости девицей Евой «Вишневый ликер» и получившей от матери фамилию Кацнельбоген. Enfant de vieux pavés de Marseille[85] не только заявила свои имущественные права на архив бежавшего из Германии Вильгельма, но также настаивала на том, что сама обладает еще более важными документами, в том числе, архивом самого барона Унгерна, доставшимся ей от «мамочки». В доказательство своих слов Ева опубликовала в немецких эмигрантских газетах ряд сенсационных материалов[86] — так на свет появился комплекс источников, названных впоследствии «амикошонскими».


Автор термина, ведущий унгерналист-археограф Сорбоннского университета Хельмут Маргенштерн, проведя детальный анализ документов, распространенных Евой, пришел к выводу, что хотя они и касаются реальных событий из жизни барона, тем не менее, не затрагивают его творчества и мировоззрения. В материалах перечислялись многочисленные факты биографии Унгерна, но трактовка его поступков либо отсутствовала вообще, либо напоминала вульгарную пародию на мысли великого эстета. Возможно, противоречие осталось бы неразрешенным, но к счастью Хельмут Маргенштерн был не только практическим унгерналистом, но и теоретиком унгерналистической методологии. Трудясь над «архивом Евы», он разработал и впервые применил метод гиперболизации, суть которого сводилась к тому, что ученый трактовал в панегирическом ключе любую информацию, полученную из источника, более того, он теоретизировал, обобщал и развивал даже, казалось бы, совершенно безумные или бессвязные мысли[87]. Эмоционально полемизируя с оппонентами и бескомпромиссно отстаивая свое мнение на страницах прессы, Хельмут доводил себя до психического истощения и под конец жизни заработал астенический синдром, отягощенный обсессиями. Но Хельмут Маргенштерн не был фанатиком. Терпя поражения в дискуссиях, он всего лишь выбраковывал несостоятельные концепции и недостоверные источники, недаром его надгробную плиту на кладбище Пер-Лашез украшает изящная эпитафия:


«Ты заставил весь мир работать вместо себя, о Великий Труженик».


Выявив методом гиперболизации фальсифицированные документы, Хельмут пришел к выводу: «архив Евы» фактически представляет собой сборник свидетельств мемуарного характера, а авторы воспоминаний, несмотря на полное непонимание величия личности Унгерна, всячески стремились подчеркнуть свое особое место в жизни барона и свое влияние на его творчество. Именно бесцеремонное обращение с памятью Унгерна и послужило причиной появления столь пренебрежительного термина, закрепившегося за «архивом Евы». Вскоре обнаружились и имена авторов «амикошонских источников», ими оказались гимназические, университетские и армейские товарищи барона, регулярно посещавшие марсельский притон «Русский баталер», популярный в среде эмигрантов и имевший тесную связь с Евой Маргенштерн. Не останавливаясь на персоналиях и не посвящая читателя в подробности добывания информации марсельскими куртизанками, перейдем к судьбе непосредственной виновницы описываемых событий.


В 1935 году обескровленное деятельностью Доминика и утопающее в потоках фальсификаций научное сообщество Европы признало имущественные права Евы на архив Вильгельма Маргенштерна, а Всегерманское Общество Любителей Прикладной Унгерналистики отправило в Париж телеграмму-приветствие с приглашением «великой дочери Рейха воссоединиться с фатерляндом». Ева торжествовала, но это не помешало ей продолжить партию. «Вера Менчик унгерналистики» планировала одержать победу одним ходом и сделала заявление, произведшее эффект, подобный бомбардировке Лондона. Она объявила, что в ее парижской квартире проживает сын барона Унгерна, и что она намерена отправиться в Берлин уже в качестве его супруги. На следующий день ее труп со следами удушения был найден в вышеуказанной парижской квартире, никаких следов Унгерна-младшего обнаружено не было. По словам консьержки, сожителем мадмуазель Евы являлся молодой человек с повадками альфонса и мутным взглядом, свойственным любителям абсента. Его личность так и не была установлена. Как предполагалось, узнав из газет о предстоящем браке Евы Маргенштерн, любовник в порыве ревности задушил юную гризетку, прервав тем самым поток гнусных фальсификаций, захлестнувший научный мир Европы середины 30-х годов.


Полной противоположностью Евы являлась Женевьева Маргенштерн — дочь Гедеона Маргенштерна. В отличие от кузины, типичной современницы Марлен Дитрих и Ленни Рифеншталь, Женевьева, скорее, относилась к сошедшему с исторической сцены поколению Марии Склодовской-Кюри и Надежды Крупской. Воспитанная матерью-пуританкой вдали от аромата винных паров, наполнявших мастерскую Гедеона, она провела свою юность в тихом швейцарском пансионе, ежесекундно готовясь к великой миссии и подвигу ради науки. Девочка, по ее собственным словам, жившая для истории, находясь в возрасте Джульетты, проявляла больший интерес к мужам почившим, нежели к живым представителям противоположного пола, за что получила от подруг насмешливое прозвище «Traumende uber die Leichen»[88]. Переломный момент наступил в жизни Женевьевы в 1935 году, когда ей на глаза попалась парижская газета с одним из многочисленных интервью Евы Маргенштерн. Пораженная нелепостью концепций и вульгарностью их изложения, санкт-галленская дева объявила поход на Париж и спустя несколько дней впервые в жизни покинула тихие заводи Боденского озера.


Прибыв в столицу Третьей республики, Женевьева тотчас отправилась на квартиру, где проживала кощунствующая garse[89]. История умалчивает о произошедших далее событиях, достоверно известно лишь то, что Ева в эти дни отсутствовала в городе. Упомянутая выше консьержка утверждала: девушка действительно поднялась в квартиру мадмуазель Евы и находилась там, по крайней мере, несколько суток, но каким образом она покинула «гнездо разврата», старушка, практиковавшая сеансы вербального аутогипноза, сообщить не смогла. Спустя неделю Женевьева была найдена в дешевом притоне в одном из предместий Парижа в компании американских матросов, художника-сюрреалиста Эльсомбреро де Треспикоса[90] и прочих маргинальных элементов. Сопровождая расставание с приятелями площадной бранью, перемежающейся декламациями Бодлера[91], утратившая последние понятия о нормах приличия и трезвости, жрица науки была препровождена в участок и передана в руки матери. Единственный не утративший покровительства Мнемосины спутник Женевьевы, русский эмигрант Волноногов показал, что вышеозначенная особа была подобрана друзьями на Монмартре с целью воспроизведения бессмертного полотна Сальвадора Дали «Венера и моряк». Не сомневавшиеся в искушенности натурщицы матросы беззастенчиво пользовались ее открытостью, но несмотря на свойственную негроидам половую мощь, вынуждены были отступить под натиском любвеобильной Венеры.


Психические отклонения в поведении Женевьевы Маргенштерн с момента посещения ею квартиры кузины носили необратимый характер. После того, как мать с презрением отреклась от пробудившейся дочки, ее судьбою занялся отец. Гедеон связался с известным испанским психиатром Рафаэлем да-Костой и отправил Женевьеву на лечение в клинику "Phrenesis ad liberta"[92], где она и пребывала вплоть до своей кончины в 1959 году. Анализируя печальную судьбу Женевьевы, биограф клана Маргенштернов Фердинанд Маргенштерн замечает:


«Возможно, ее таланты носили в себе не меньшую опасность, чем амбициозность Евы и фанатизм Доминика, ведь полуподвальные эксперименты Склодовской-Кюри также не внушали опасения, пока не разразилась Окинава (Хиросима? — Б. Х.)»[93].


Впрочем, Женевьева Маргенштерн все же внесла свой вклад в развитие унгерналистики, ведь подавляющее большинство ныне здравствующих Маргенштернов являются ее потомками.


Во второй половине 30-х годов уставшая от сенсаций Европа стремительно теряла интерес к проблемам унгерналистики. Немецкая пресса, более увлеченная пропагандой расовых теорий и пестрящая реваншистскими истериками арийских трибунов, уже не следила за поединками унгерналистических парадигм, а после разгрома школы квазиперсоналистов и вовсе позабыла о существовании науки. Одно из немногих упоминаний об унгерналистике неожиданно встречается в спортивном журнале Die Zeitschrift der Tischsportarten. Последний дееспособный представитель второго поколения Маргенштернов знаменитый атлет Зигфрид Маргенштерн в ответ на появившуюся во французской L’Humanite статью о гибели научной мысли в стране победившего национал-социализма указал, что унгерналистика является типичной нордической наукой, и что арийские мыслители сами разберутся в своих проблемах. Это заявление немедленно было растиражировано министерством пропаганды под заголовком «Линия Зигфрида», после чего опасавшиеся нарушения мюнхенского пакта западные демократии со своей стороны объявили унгерналистику закрытой темой. Что же касается Зигфрида Маргенштерна, то ему также не удалось избежать роковой встречи с Янгом Штернбергом. Сын барона Унгерна, унаследовавший от отца филигранную технику ведения майевтической беседы, без труда убедил спортсмена свести счеты с жизнью.


Так с самоубийством Зигфрида и прервалась бы преемственность поколений Маргенштернов, а возможно, и развитие унгерналистики вообще, но, как было сказано выше, наука, проявлявшая чудеса естественного отбора, столкнувшись с утратой последнего носителя информации, вновь продемонстрировала неподдающуюся логическому осмыслению жизнеспособность. Нитью Ариадны, связавшей прошлое с настоящим и будущим, стали события, происходившие в кастильской психиатрической клинике "Phrenesis ad liberta" с 1935 по 1959 годы. Главными действующими лицами зачатия современной унгерналистики стали патопсихолог Рафаэль да-Коста и его пациентка Женевьева Маргенштерн. Уникальные в своем роде исследования не прекращались в течение четверти века, не взирая на потрясший Пиренеи франкистский мятеж и разразившуюся вскоре мировую войну, и их результатами до наших дней восхищаются как унгерналисты, так и психиатры всего мира.


Впервые столкнувшись со столь ярким проявлением пансексуализма, Рафаэль да-Коста пошел по проторенному пути фрейдистских методик. Констатировав полное разрушение цензуры сознания, он вынужден был беспомощно наблюдать агонию суперэго, будучи не в состоянии остановить ее демонстрацией тематических картинок и ассоциативными экспериментами. Затем посредством медикаментозных препаратов и знакомых гипнотизеров ему удалось погрузить Женевьеву в состояние каталепсии, получив тем самым долгожданную передышку. Здоровье пациентки ухудшалось с каждым часом, и Рафаэль да-Коста предпринял последнюю попытку спасения девушки. Осознав невозможность возвращения либидо в отведенные ему рамки, врач решился дать сексуальным инстинктам Женевьевы полную свободу и лично принял участие в смелом эксперименте, затянувшемся на десятилетия.


Теперь, когда жизнь девушки была вне опасности, Рафаэль смог наконец приступить к более углубленному изучению ее психического мира. Женевьева, пребывая в состоянии каталепсии и удовлетворяя свои первостепенные потребности, произносила совершенно немотивированные речи, полемизировала с воображаемыми оппонентами или просто перебирала научные факты, преображая их в свете концепций и парадигм, рождавшихся в ее, казалось бы, незамутненном болезнью сознании. Сначала психиатр списал эти явления на эффект реминисценции, затем диагностировал у пациентки гипермнезию, но после более детального исследования Рафаэль да-Коста пришел к выводу, что имеет дело с ранее не изученным феноменом, который он назвал "hypnerotodeclamatia"[94].


Представляя открытый им феномен на многочисленных симпозиумах и конференциях психиатров, Рафаэль в качестве одного из доказательств приводил стенограммы речей Женевьевы, которые непрерывно велись его коллегой Анри Сенешалем. Таким образом, ни одна из идей прикованной к больничной койке исследовательницы не осталась незадокументированной. Двухтомный труд был издан под редакцией Рафаэля да-Косты в 1960 г., уже после смерти Женевьевы, ставшей к этому времени его супругой. Так, одновременно с появлением на свет их многочисленного потомства, из небытия заново рождалась унгерналистика, обретая былое величие и утраченных адептов. С высоты прошедших десятилетий нам трудно понять, какой резонанс вызвало в мире это событие, скажем лишь, что поэт Ульрих Маргенштерн, назвавший унгерналистику «скрытым имамом науки, вновь явившимся в мир»[95], абсолютно точно охарактеризовал эйфорию начала 60-х.


Не стоит умалять и результаты самого исследования; с учетом того, что ранее унгерналистические концепции либо давали односторонний взгляд на вещи, либо являли собой тенденциозные фальсификации, работа Женевьевы Маргенштерн по сути представляет первую попытку объективного анализа проблем унгерналистики. Теория Женевьевы, названная впоследствии унгерналистическим феноменализмом, базировалась на опубликованных работах Бенедикта, Вильгельма и Гедеона Маргенштернов и имела целью их эклектическое объединение. Совмещение несовместимого натолкнуло Женевьеву на мысль о непостижимости сути Унгерна, задачей унгерналистики она считала детальное описание и осмысление жизни, творчества и мироощущения барона. Впрочем, в научной литературе середины 80-х годов появилось мнение, высказанное Теодором Маргенштерном, который небезосновательно полагал, что в результате психотравмы, полученной Женевьевой на квартире кузины, мозг исследовательницы утратил способность к восприятию сложных логических конструкций, в результате чего она была не способна раскрыть суть барона[96].


В завершение описания деятельности второго поколения унгерналистов остановимся на судьбе доктора Рафаэля да-Косты. Заработав достаточные средства на публикации работ супруги, он покинул франкистскую Испанию и отбыл в направлении Латинской Америки. Сменив белый халат на дипломатическую пару, в 1965 году Рафаэль вернулся в Европу в качестве посла республики Миранда в Париже. Пользуясь правом экстерриториальности, он с помощью Анри Сенешаля наладил поставки кокаина во Францию и вскоре разбогател, невзирая на ухищрения парижской полиции и леворадикальных экстремистов. Вновь женившись, он погрузился в атмосферу светских раутов, лишь временами сталкиваясь с абсурдными проявлениями бытия, которые, впрочем, только забавляли его релаксирующее сознание. Более того, мир скромного обаяния буржуазии Старого Света навевал приятные воспоминания о молодости, проведенной Рафаэлем в клинике для умалишенных с романтическим названием "Phrenesis ad liberta".


ГЛАВА IX


По мнению биологов, животные особи, фенотипически более приспособленные к экстремальным условиям жизни, не в состоянии перенести стресса безопасности и покоя. То же можно сказать и о людях: не приспособленные к жизни, не получившие социальной идентификации индивиды с еще не сформировавшемся психическим миром зачастую ищут спасения в чувстве опасности. Молодежное увлечение имеет отнюдь не суицидальную природу, наоборот, подмена реальных опасностей мнимыми создает иллюзию защищенности, столь необходимую в подростковом возрасте. Без этого лирико-физиологического отступления читателю было бы трудно разобраться в метаморфозах унгерналистики второй половины ХХ столетия. Ведь за ничтожный по историческим меркам период наука не только изжила заблуждения своей андеграундной юности, прошедшей под каблуком тоталитарного режима, но и преодолела путь от кризиса дефицита информации к кризису девальвации знания — путь, на прохождение которого другие научные дисциплины затрачивают века, а вышеозначенные кризисы, как правило, сопровождают рождение и смерть отрасли познания. Как ни парадоксально, но в данном случае системные кризисы явились лишь незначительными эпизодами и не носили рокового характера.


Существование унгерналистики было предъявлено научному миру доктором Рафаэлем да-Костой, опубликовавшим в 1960 году двухтомник «Атомы познания. Броуновское движение мысли», первый том которого принадлежал Женевьеве Маргенштерн и содержал описание феноменалистической концепции унгерналистики, а второй представлял собой узкоспециальный патопсихологический трактат самого Рафаэля да-Косты, впрочем, необъяснимым образом стилистически дополнявший исследования его супруги. Порожденные публикацией ренессансные иллюзии пробудили немецкую научную мысль из состояния летаргии; академическая школа, двигаясь по стопам послевоенного автомобилестроения и футбола, предъявила изумленной Европе свои права на возрожденную науку. Скрывавшие лица темными очками и широкополыми шляпами спешно прибывшие из Аргентины члены Всегерманского Общества Любителей Прикладной Унгерналистики не уступили в скорости межконтинентальных передвижений оппонентам, принесшим в жертву плутониевые бомбы и «гонку к Луне» ради триумфального возвращения на родину. В начале 60-х годов XX века Федеративная Республика была настолько наводнена профессорами и академиками всех мастей, что радикальные унгерналистические открытия казались неизбежными, темы предстоящей конференции унгерналистов обсуждались повсюду, от жаждущих нового знания студенческих аудиторий до наркологических клиник, являвшихся местом постоянной дислокации последних квазиперсоналистов, кстати, к их чести, бойкотировавших «псевдонаучный шабаш».


Впрочем, как показали дальнейшие события, в этом не было крайней необходимости, поскольку работа конференции была сорвана непосредственно на торжественном открытии «вальпургиевой сходки». Причиной подобного конфуза послужила вовсе не расторопность агентов Stasi, подсыпавших в йерба-мате цианид, и не необъяснимая мстительность узников лагерей смерти, которые, злорадно шепча "jedem das seine"[97], открывали газовые конфорки в гостиничных номерах седых профессоров с парагвайскими паспортами. Также сбросим со счетов отъезд некоего процента мыслителей, вернувшихся в объятия Морганов и Дюпонов, проявивших столь несвойственную монополистам щедрость перед лицом надвигающейся НТР. Роль Ференца Пушкаша, проваленную им в 1954 году, спустя восемь лет исполнила Изабелла Маргенштерн, старшая дочь Женевьевы и Рафаэля Да-Коста, приглашенная на конференцию в качестве почетной гостьи. Взойдя на высокую трибуну, вызывающе одетая 25-летняя особа вместо благодарственной речи ошарашила собравшихся цитатой из Михаила Бакунина, которую мы просто не можем не воспроизвести, так как именно она явилась тем осиновым колом, который «поколение Маркса и кока-колы» вбило в грудь академической школе, прекратившей свое существование в течение одной выкуренной Изабеллой сигареты — сигареты с лукавым ароматом арабского социалистического возрождения. Сокрушительница основ произнесла:


«Что может быть уже, жальче, смешнее немецкого профессора, да и немецкого человека вообще! Кто узнает немецкую жизнь, тот не может любить немецкую науку; а немецкая унгерналистика есть чистое произведенье немецкой жизни и занимает между действительными науками то же самое место, какое сами немцы занимают между живыми народами!»


После чего немедля отбыла в Париж.


Так порочная на первый взгляд связь 60-х и французской столицы дала Европе новые принципы, подброшенные в пустующую колыбель науки (воспитание старшей дочери — не менее строптивой Новой волны — взяло на себя искусство). В унгерналистике подобным императивом стал провозглашенный Изабеллой Маргенштерн принцип эгалитаризма, суть которого заключалась в предоставлении равных возможностей всем исследователям, будь то лауреат Нобелевской премии или занятый самосовершенствованием просвещенный рабочий. В смелый эксперимент включились миллионы людей: профессора, дабы подчеркнуть близость к рабочим, рабочие, зачастую из узкокорыстных частнособственнических интересов; но все же основную массу адептов нового метода составляли студенты, которым mouveau frisson[98] заменяло мотивацию и первых и вторых. В результате подобной демократизации научная мысль покинула удивленную Сорбонну и обосновалась в прокуренных парижских кафе, принявших эстафету революционного движения от баррикад Менильмонтана. Портреты левых интеллектуалов, занятых унгерналистическими исследованиями, можно увидеть в фильме Жан-Люка Годара «Две или три вещи, которые я знаю о ней». Но этим близость Новой волны и эгалитарной унгерналистики не ограничивается. Искусствовед Себастьян Маргенштерн приводит малоизвестный факт, впрочем, не вызывающий сомнений в своей подлинности. Оказывается, после оглушительного успеха картины «Две или три вещи, которые я знаю о ней» Жан-Люк Годар планировал съемки фильма о бароне Унгерне под названием «Две или три вещи, которые я знаю о нем». В архивах даже сохранились кинопробы главных героев ленты. Вот список некоторых актеров, уже утвержденных на роли:


Хельмут Бергер — Барон Унгерн

Жанна Моро — Тереза Герреро

Жан Пьер Лео — Никонов

Энтони Перкинс — Атаман Семенов

Франсуа Перье — Лама Кы


К сожалению, картине так и не суждено было увидеть свет, роковую роль сыграли финансовые обстоятельства. Как указывает Себастьян Маргенштерн, владелец книжного дома "Philapater" Уго Герн, выступавший спонсором проекта, пожелал видеть в роли барона Сергея Виноградова, а затянувшиеся переговоры были прерваны событиями 1968 года[99]. Впрочем, есть некоторые основания усомниться в истинности этого факта, поскольку на момент излагаемых событий актер Сергей Виноградов еще не был рожден.


Несостоявшаяся революция разрушила иллюзии левой молодежи, направившей свою неуемную энергию в русло буржуазного накопительства. Пройдя путь от Сорбонны через парижские кафе на баррикады, вчерашние троцкисты и маоисты вернулись в альма-матер, теперь уже в качестве профессоров столь ненавистной их молодости академической школы. Более последовательной оказалась позиция Изабеллы Маргенштерн: вновь предпочтя Михаила Бакунина буржуазной рассудительности, она ответила на конформизм соратников левым террором[100]. Под именем Риты Фохт она вошла в ряд экстремистских организаций, действовавших в Бейруте, на Сицилии, а также во Франции и ФРГ. Загнанная в угол западноевропейскими спецслужбами в конце 70-х годов XX века, террористка скрылась в ГДР, где при поддержке восхищенных ее подвигами агентов Stasi легализовалась, вступив в СЕПГ. В последующее десятилетие Изабелла Маргенштерн (Рита Фохт) трудилась на производственной фабрике в качестве простой работницы и находила социалистический быт вполне удобным и даже интересным. Не понимала она только одного: как могло случиться, что люди, вкусившие блага социализма, стремятся всеми силами покинуть страну победившего равноправия, променяв ее на насквозь прогнившие буржуазные ценности, предусмотрительно отделенные от них Берлинской стеной. Именно это чувство глубокого непонимания происходящего сопровождало трагическую гибель Риты Фохт в период «охоты на ведьм» в объединенной Германии.


Крушение эгалитарной унгерналистики поставило перед надвигающимися семидесятыми задачу систематизации и критического анализа накопленного материала. Распутывать гордиев узел накопившихся противоречий выпало супружеской чете Клотильды и Леопольда Маргенштернов. Клотильда являлась единственной дочерью Зигфрида Маргенштерна и Женевьевы, во избежание путаницы с женой Рафаэля Да-Косты именуемой по месту рождения Брабантской. Трагическая история их брака в конце 30-х годов облетела всю Европу, потрясая читателей и слушателей своей средневековой романтической жестокостью. Женевьева была оклеветана в глазах мужа его тренером и массажистом, неким Голо, затем обвинена в сожительстве с расово неполноценными элементами и брошена в Равенсбрюк. И хотя ей в конце концов удалось доказать Зигфриду свою невиновность, истомленная лишениями женщина вскоре скончалась. Клотильда, появившаяся на свет в застенках концентрационного лагеря и еще в младенчестве потерявшая родителей, обладала весьма своеобразным психическим миром, болезненно воспринимая действительность и зачастую становясь жертвой роящихся в ее сознании иллюзий. Обостренное чувство несправедливости и идеалистический, порою примитивный гуманизм, который она противопоставляла миру, порождали устремления мессианского характера, несовместимые с научной деятельностью. Но именно эти свои качества Клотильда считала первостепенными и необходимыми для каждого ученого. Ее супруг Леопольд, проведший детство в психиатрической клинике "Phrenesis ad liberta", где работал его отец и лечилась мать, с пониманием относился к жизненным принципам своей избранницы. Эстетически развитый и, без сомнения, талантливый ученый, Леопольд вполне мог сыскать себе славу реформатора и двигателя науки, но с юности разочаровавшийся и безразличный ко всему он предпочел избрать полем деятельности околонаучное интриганство и интеллектуальные развлечения, которые его изощренный разум порой демонстрировал окружающим в качестве примера нового научного мышления.


Небезынтересные взаимосвязи семейной жизни и научной деятельности Клотильды и Леопольда приводит в своей брошюре «Инь и Янь. Круговорот масок» их сын, психолог Рихард Маргенштерн. По его наблюдениям, в первые, счастливые годы брака супруги считали свой союз неким единством противоположностей. Клотильда восхищалась талантами мужа, совершенно не сознавая того, что его концепция конструктивизма[101], предусматривавшая несколько вольное обращение с прошлым, его додумывание и переиначивание (конструирование), начисто перечеркивала ее собственную когнитивную теорию, согласно которой предмет изучения унгерналистики таил в себе некое абсолютное знание, и это самое знание Клотильда отыскивала, стремясь посредством фундаментального открытия преобразовать и осчастливить мир[102]. Леопольд же ценил в супруге именно это непонимание. Окончание буколистического периода семейной жизни совпало с процессом поляризации научных позиций ученых. Клотильда от идеализации некоего абстрактного знания перешла к идеализации эпохи, когда это знание, по ее мнению, являлось общедоступным. Разукрашиванию модерна романтическими красками во многом способствовало и то, что в этот период Клотильда пережила ряд любовных увлечений, свойственных женщинам бальзаковского возраста. На измену жены и критику младшего брата Максимилиана Леопольд ответил «Индифферентными тезисами», смысл коих остался сокрытым от взора современников, впрочем, из опасения обвинений в профессиональной непригодности безоговорочно признавших победу автора. Девяностые годы ознаменовались разрывом брачного союза и дальнейшим развитием научной мысли неутомимых исследователей. Клотильда, модернизируя свою романтическую теорию, неизбежно пришла к сентиментализму, идеализируя уже не знание и не эпоху, а свой собственный поиск истины. Но если бывшая жена уже давно находилась на периферии научной мысли, то бывший муж продолжал неравную схватку с молодыми представителями династии, являя всю мощь человека-Протея, — то бросая смелый вызов оппонентам, обличая, разоблачая и не гнушаясь никакими средствами, то распуская слухи о своей тяжелой болезни и полном бессилии. Однажды он даже устроил рождественское обращение к научному сообществу, во время которого раскаялся и попросил прощения, заявив, что покидает науку, и назвав своим преемником некоего Эухенио Ромберга, что породило за океаном немой вопрос: "Who is mister Romberg?"[103] Подобное лавирование между соперничающими группировками, сопровождающееся тактикой агрессивных компромиссов, бравурных капитуляций и скандальных триумфов и получившее броское определение «академический бонапартизм», позволяет Леопольду и сегодня оставаться практически неуязвимым для противников, сохраняя за собой значительный сегмент научного пространства.


Пока Леопольд пребывал в paradis artificiels[104] конструктивистских построений, на необъятном небе унгерналистики вспыхнула яркая звезда его младшего брата Максимилиана Маргенштерна. Ведь именно благодаря ему период 1975–1985 годов принято именовать десятилетием открытия новых горизонтов научного познания. Так как формат нашего исследования не позволяет подробно остановиться на деятельности этого выдающегося мыслителя современности, перечислим в хронологическом порядке основные вехи его блистательного научного пути.


1975 — защита докторской диссертации «Кризис как необходимый и благотворный фактор развития научной мысли». Максимилиан, анализируя природу кризисных ситуаций, приходит к выводу об объективной обусловленности этапов замедления поступательного развития науки. Далее он доказывает положительное влияние кризисов на процесс познания, а также рекомендует способы их недопущения.


1976 — публикация статей «В защиту корпускулярного мировидения» и «Возрождение микроструктурного подхода». Здесь автор, выступая с резкой критикой когнитивной унгерналистики Клотильды и конструктивистской концепции Леопольда, обвиняет супружескую чету в порочности их взглядов на науку и несостоятельности их исследовательских методик. Выход из сложившейся ситуации Максимилиан видит в возврате к провозглашенным Женевьевой Маргенштерн постепенному накоплению и систематизации информации.


1977 — доклад на Третьей всемирной унгерналистической конференции. В своем выступлении Максимилиан кратко изложил основы индуктивного метода, представлявшего собой углубление феноменалистической теории. Но если мaterfamilias[105] подавала факты с присущим ей госпитальным пессимизмом, то Максимилиан видел в детализации и тонкой колористичности будущее унгерналистики.


1980 — выход в свет монографии «Стертые лица исчезнувших сфинксов». Эта работа, по выражению автора, была «попыткой бросить взгляд сквозь тусклое стекло времени» и познакомить читателей с неизвестными страницами истории унгерналистики». В предисловии Максимилиан указывает, что благодаря издательству "Philapater" и лично его владельцу бизнесмену и патриоту Уго Герну в руки исследователя попали ценнейшие документы, связанные с деятельностью членов художественного товарищества «Табль-Дот», занимавшихся изучением жизни и творчества барона Унгерна в первой половине ХХ столетия. Именно этому скромному труду, неоцененному современниками и забытому потомками, посвящена монография.


1981 — создание общества герменевтов «Лукулловы сотрапезники» под председательством Максимилиана Маргенштерна. Общество ставило перед собой благородную цель возрождения традиций товарищества «Табль-Дот».


1984 — издание работы «Центробежные силы прогресса». В своем программном произведении Максимилиан изложил теорию, содержащую в числе прочих мысль о том, что в любом исследовании имеется некая абстрактная грань, за которой движение вперед неизбежно ведет к утрате предмета изучения.


1984 — выступление на Генеральной Ассамблее Паневропейской Ассоциации Унгерналистов. Ученый обнародовал «Программу интенсификации исследований», призвав собравшихся к выработке альтернативных методик и постановке новых задач, разрешение которых откроет Новую Эру унгерналистики. Восторженные делегаты устроили Максимилиану овацию, после чего единогласно избрали его вице-резидентом Ассоциации, и только Леопольд, встав с председательского кресла, картинно произнес:


"J’en offre ici toute mes excuses aux spectateurs intelligents"[106]


— и покинул зал, не приняв участия в голосовании.


1985 — тост, произнесенный Максимилианом на торжественном банкете по случаю дня рождения Уго Герна и опубликованный журналом «Rev. des sciences philos. et theologiques» в форме статьи «Познаваемое рядом».


Для более полного понимания личности Максимилиана Маргенштерна необходимо упомянуть также и тот факт, что этот величайший ученый на протяжении всей жизни страдал от комплекса неполноценности, приобретенного им в детстве. Причины заниженной самооценки, возможно, кроются в тяготившей ребенка атмосфере психиатрической клиники, где он ежеминутно лицезрел Наполеонов, беседовал с Цезарями и играл с карликом, выдававшим себя за Эйнштейна. Так или иначе, немотивированные депрессии, необъяснимые приступы панического ужаса, многочисленные попытки суицида сопровождали творческий путь ученого и во многом предопределили трагический финал его биографии. Роковую роль в судьбе Максимилиана сыграли его старший брат Леопольд и мексиканский художник Эухенио Ромберг.


Эухенио Освальдо Ромберг был разносторонним и талантливым человеком, с юности проявлявшим себя в различных науках и искусствах. Близкие друзья восхищались его острым умом и энциклопедическими познаниями, но, пропустив пару бокалов, добавляли, что с созерцательностью мыслителя в образе Эухенио соседствовали неистребимый авантюризм флибустьера и бесстыдное шутовство ваганта. Чему во многом способствовала нелепая поза Ромберга, которую он любил принимать при каждом удобном и неудобном случае. Всякий диспут он превращал в балаган, всякое художественное начинание оборачивалось аферой, а научное исследование, как правило, заканчивалось судебным разбирательством, которое, в свою очередь, превращалось в фарс[107]. Скандальная монография о боевом пути народного генерала Аурелио Санчеса, названная Эухенио Ромбергом «А был ли Санчес?», воспринималась научными кругами как дешевый пасквиль на великое революционное прошлое; выставка полотен, выполненных Ромбергом в разработанной им технике супрематического пуантилизма, послужила причиной преследования художника группой разгневанных зрителей, завершившегося на Проспекте Реформ ожесточенной перестрелкой, повлекшей ранения нескольких особенно рьяных ценителей реалистической живописной школы. Вооруженные столкновения в центре Мехико стали последней каплей, переполнившей чашу терпения мексиканских властей, вынужденных выслать новатора за пределы страны.


Так Эухенио Освальдо Ромберг оказался в Париже, где вскоре был замечен патриархом унгерналистики Леопольдом Маргенштерном, который сделал его своим секретарем, а затем связал взбалмошного ученика упоминанием в завещании, скрепленным браком Эухенио Ромберга и дочери Леопольда Цецилии Маргенштерн. Так мексиканец получил наконец возможность направить специфические стороны своего дарования на благую цель развития унгерналистической науки, и принял участие в устранении Максимилиана Маргенштерна, нездоровая конкуренция которого ограничивала императорские амбиции старшего брата. План был прост и гениален: Эухенио явился к Максимилиану и от имени мексиканских унгерналистов пригласил его возглавить Академию унгерналистики в Мехико. Максимилиан, взвесив альтернативы предпочел стать первым в Новом Свете, чем оставаться вторым в Европе и, поблагодарив визитера, отбыл за океан. К несчастью, его пребывание на посту президента Академии было непродолжительным. Спустя несколько месяцев, во время просветительской поездки по окраинным районам Мексики он был похищен боевиками ультраклерикальной террористической организации Guerra de los Cristeros и, по-видимому, вскоре казнен. Вероятно, похищение и смерть Максимилиана не планировались, но имелись в виду его старшим братом — любителем исторических аналогий. Доказательства вины Леопольда, собранные учеником Максимилиана Натаниэлем Маргенштерном и Уго Герном, носили косвенный характер: накануне отъезда брата Леопольд с видимым удовольствием перечитывал биографию Франца Иосифа I, а его зять с нескрываемой радостью смотрел фильм Войцеха Хаса «Санаторий под клепсидрой». Эти аргументы суд посчитал недостаточными, а научное сообщество, предпочтя найти le beau dans l’horrible[108], в равной степени отдало должное как изобретательности Леопольда и Эухенио Ромберга, так и проницательности Натаниэля и Уго Герна, разоблачивших хитроумное предприятие интеллектуальных монстров.


Пресловутое мнение научного сообщества, столь либерально отнесшегося к зловещей шутке Леопольда, проявило необъяснимо снобистскую косность в вопросе о наследстве Максимилиана. На посты председателя общества «Лукулловы сотрапезники» и вице-президента Паневропейской Ассоциации Унгерналистов были избраны братья покойного Отто и Персиваль Маргенштерны, а его ученик Натаниэль довольствовался лишь весьма эфемерным руководством основанной Максимилианом научной школой. Причина пренебрежительного отношения академиков к Натаниэлю кроется в его происхождении — Натаниэль был сыном полумифического не то Ёхана, не то Йозепа Маргенштерна, к тому же, неизвестно когда родившегося (по одним данным, в 1919 году, через несколько месяцев после рождения своей матери Евы Маргенштерн, по другим — в 1937, через два года после ее смерти). Вдобавок ко всему, Ёхан являлся единственным представителем клана, не только не занимавшимся унгерналистикой, но и вообще никогда не слышавшим(!) о бароне Унгерне. Достоверно известно об этом странном и загадочном субъекте лишь то, что в 1953 году он уехал на строительство Каракумского канала, мотивировав свое решение «зовом предков» и мечтой побывать в Мервском оазисе, цветущем сердце советской Маргианы. Спустя несколько месяцев Йозеп прислал в редакцию французского Hommes et Migrations статью о каком-то среднеазиатском художнике, работы которого он обнаружил в запасниках галереи пролетарского искусства в Каракалпакии, после чего связь с отщепенцем прервалась окончательно.


Натаниэль, родившийся накануне отъезда сумасбродного папаши на покорение песчаного небытия, рос в полной нищете, побираясь, блуждая по Лазурному берегу и изредка забредая на Ривьеру-Лигуре в поисках пропитания. Его будущее было предрешено: сутенерство в генуэзском порту, презрительное прозвище «Аккаттоне», цирроз печени и скорая смерть. Но в случае с Натаниэлем логика социального детерминизма уступила место счастливому стечению обстоятельств: узнав о благородном происхождении юноши, в судьбе Натаниэля приняли участие сицилийские филантропы Уго Герн и Энцо ди Джиостро, справедливо именуемый в народе Вторым Меценатом (позднейшая версия о происхождении прозвища от совмещения сыгранных Франсуа Перье ролей Гая Помпея Трималхиона и адвоката Терразини явно неверна, поскольку народная молва не способна создавать сложные логические конструкции, а тем более улавливать скрытую в игре образов аллюзию).


Натаниэль сполна воспользовался предоставленным шансом. Получив прекрасное образование в доме своего троюродного дяди Максимилиана, он влился в когорту передовых унгерналистов, во всем следуя за своим учителем, как никто более понимая, что индуктивный метод и идея интенсификации — лишь кирпичики фундамента задуманных Максимилианом теоретических построений. Беспрерывно штудируя дневники покойного, отыскивая посреди самоуничижительных характеристик и выплесков постсуицидальной рефлексии контуры постулатов новой концепции, Натаниэль много лет восполнял понесенную наукой утрату. Не раз он бросал начатое, зараженный безысходными мыслями о тщете собственной работы, зиявшими на страницах рукописи, которая, являясь в кошмарных снах в образе отвратительной старухи Хаббитрот, кричала герменевту: "Noli me tangere!"[109] Так было и в тот день, когда Натаниэль, потрясенный пассажем Максимилиана о бессилии малиновки, не способной каплями росы загасить пламя преисподней, в очередной раз принял решение оставить поиски. Дабы развеяться, он отправился на Апеннины, приняв приглашение Энцо ди Джиостро и Уго Герна, считавшего le beau ciel d’Italie[110]универсальным средством от душевных недугов. Филантропы, обосновавшиеся на вилле графини Бьянки Брамонте и возведшие в культ dolce farnienta[111], звали друга на торжественный банкет в честь его сорокалетнего юбилея, отлично зная, что хотя Натаниэль равнодушен к почестям, он не устоит перед изысканным столом.


Дело в том, что голодное детство оставило в наследство ученому гипертрофированный аппетит, Натаниэль принимал пищу до десяти раз на день, не в силах утолить гастрономические запросы собственного организма. Кстати, именно поэтому общество «Лукулловы сотрапезники» на выборах председателя с гневом отвергло кандидатуру вечно голодного претендента.


Прибыв на виллу, Натаниэль без промедления направился в трапезную, где с вожделением обозревал накрытый стол, поражавший воображение кулинарным гигантизмом Вителлия и барочной сервировкой Гелиогабала. Окинув взором итальянских унгерналистов, разминавшихся минестроне по-милански и ожидавших продолжения в виде картофеля дельмонико и спагетти под соусом маринара, он разместился рядом с Уго Герном, наслаждавшимся спаржей в апельсиновом бренди, и Энцо ди Джиостро, легким движением руки попеременно отправлявшим в рот палочки моцарелла и цукини. Поразмыслив мгновение, Натаниэль сделал большой глоток бурбона Кассис и, проигнорировав Дуайен, уже хотел было потянуться к соблазнительному филе-миньон, когда его обоняние уловило тонкий аромат лазаньи с двенадцатью сортами сыра. В этот момент мозг ученого предоставил carte blanche[112] истомившемуся в ожидании желудку и прекратил адекватно оценивать реальность. Натаниэль погрузился в мир вкусов и запахов, где чоризо во фритюре значила неизмеримо больше, нежели все научные истины вместе взятые. В то время, как его глаза шарили по столу в поисках свинины по-юкатански, Энцо ди Джиостро продемонстрировал собравшимся архив некоего Роя Рудольфуса Антона Ромбоутса, приобретенный им по случаю. К удивлению филантропа, сообщение, совпавшее с торжественной минутой выноса к гостям феттучини с копченым лососем, осталось незамеченным, — итальянцы в порыве патриотических чувств стоя исполняли национальный гимн. Что же до Натаниэля Маргенштерна, коему, собственно, предназначался подарок, то он, лениво перелистывая страницы документов, рассеянно окунал их концы в берназийский соус, приняв фолиант не то за корнуольскую куропатку, не то за индейку по-флорентийски.


Спустя сутки, изможденного и обездвиженного Натаниэля доставили в его научную лабораторию в Брюсселе. За несколько часов до этого жизнь ученого была спасена благодаря применению новейших антиперистальтических препаратов. Натаниэль был заперт. Помещение очищено от каких бы то ни было признаков съестных припасов. Изъятию подверглись и биоминицистерна с резвящимися в ней люцианами, и заветная холодильная шкатулочка с фуа-гра.


Когда Натаниэль пришел в себя и осознал свое бедственное положение, им овладел ужас. Дом-лаборатория опустел, исчез даже привычно радующий ухо хруст крекерных крошек под ногами. Но вот посреди пустыни, как мираж, манящий путника, возник легкий, почти неуловимый запах берназийского соуса. Ученый устремился к стоящему в углу дипломату и извлек из него запачканный фолиант, на первой странице которого рукой Уго Герна было начертано: "Se non e vero, e bene trovato"[113]. Забыв о голоде, ученый погрузился в чтение документов, виденных ранее лишь природным фотообъективом зрачка старого голландского конспиратора да парой идейных противников борьбы за «чистые руки». Вдыхая аромат повествования, Натаниэль явственно видел едва заметные глазу тончайшие нити, связывавшие архив Летучего голландца и дневники Максимилиана Маргенштерна. Многоярусные ребусы, рождаемые энигматическим сознанием Ромбоутса, немедля всплывали и у Максимилиана, но уже в расшифрованной ипостаси; гипотезы, доказанные на страницах дневника, бесследно исчезали и появлялись в архиве в виде невесть откуда взявшихся аксиом; логические цепочки беззастенчиво кочевали по текстам; personae mutae[114], тяготившие сюжет одного из фолиантов, сменив маски, играли ключевую роль в другом. Подклеивая слипшиеся листы архива к страницам рукописи, Натаниэль воссоздавал некое целое, к чему исподволь стремились ведомые хазарскими инстинктами первоисточники. Теперь он получил невиданную доселе в унгерналистике возможность взглянуть на одни и те же объекты из разных измерений, пользуясь несколькими системами координат, — это и было той неведомой целью, к которой всей своей жизнью стремился Максимилиан. Его блистательный замысел, реализованный учеником, довершил создание релятивистской теории, одной из прекраснейших жемчужин современной унгерналистики[115].


Заканчивая описание состояния современной унгерналистики, невозможно оставить без внимания деятельность Отто и Персиваля Маргенштернов. Отто и Персиваль, как и большинство унгерналистов их поколения, были детьми Женевьевы Маргенштерн и Рафаэля да-Косты, но, кроме того, они были одногодками и вдобавок ко всему близнецами. Братья относились друг к другу с искренним уважением и даже любовью, и оба с детства тяготились столь обременительной схожестью. Ситуация усугублялась тем обстоятельством, что Отто и Персиваль занимались одной и той же наукой, да еще являлись полными единомышленниками. В связи с этим не стоит удивляться, что с юности доминирующим мотивом их поведения было стремление отличаться друг от друга. Если голову Персиваля украшала роскошная рыжая шевелюра и напомаженные усы, то Отто брился наголо и носил огромные, выкрашенные в белый цвет бакенбарды. Приятному тенору Персиваля был противопоставлен звероподобный хрип предумышленно обожженных спиртом голосовых связок Отто. Подстать внешности разительно отличались их стили одежды и манеры поведения в обществе. Персиваль, бравируя нетрадиционной сексуальной ориентацией, непринужденно травестировал в цветастом балахоне или, появившись на научной конференции в вызывающе декольтированном жакете, демонстрировал оппонентам силиконовый бюст. Помимо всего прочего, он активно выступал за разрешение однополых браков и вел на немецком телевидении ночное ток-шоу с незатейливым названием "Ich bin Gay. Und du?"[116] Персиваль часто посмеивался над добропорядочным семьянином Отто, заставляя его краснеть, Отто же, в свою очередь, укорял брата в аполитичности и безразличии к процессам глобализации, угрожающим свободному миру. Будучи воинствующим нонконформистом и обладая недюжинной физической силой, Отто в одиночку обеспечивал свободу волеизъявления антиглобалистской собратии. Часто он решал в пользу демонстрантов исход уличной стычки, словно ассирийский воин, смело атакуя стройные ряды блюстителей порядка на своем старом «Харлее», предварительно оснастив его выхлопные трубы лапчатыми культиваторами, или повергал наземь подоспевших солдат Бундесвера с неистовством римского ретиария, сковав их движения безразмерным бреднем, а порой, уподобившись осажденному сиракузянину, с помощью архимедова рычага усовершенствованного лебедкой, втаскивал полицейские машины на крыши домов, оглашая окрестности громогласным "Solidaritet! Solidaritut! Solidaridat!"[117]


В научной деятельности братья также стремились к сохранению своей индивидуальности, но при этом, дабы не допустить междоусобицы, приняли решение разграничить сферы влияния: Отто, обладая холодным и критическим умом в той же степени, в какой и неистовой отвагой, занялся опровержением главенствующих в унгерналистике концепций, а Персиваль, аналитик и теореософ, предпочитал воздвигать на их обломках новые, еще более совершенные доктрины. Подобная тактика обеспечивала братьям конкурентоспособность в противоборстве с такими опасными соперниками, как ушлые интриганы Леопольд и Эухенио Ромберг или итальянские друзья Натаниэля, в любую секунду готовые подослать оппоненту угрюмого островитятина-браву. Появление третьей силы было воспринято как спасительный компромисс, единственный шанс избежать кровавой вендетты между до зубов вооруженными веракрузскими мачо под предводительством безжалостного живописца (ученика Альфаро Сикейроса) и невозмутимыми катанскими докерами, лично преданными семье ди Джиостро.


Так, в 1985 году Персиваль Маргенштерн стал вице-президентом Паневропейской Ассоциации Унгерналистов, а Отто возглавил общество герменевтов «Лукулловы сотрапезники». Наперекор распространившемуся мнению о том, что братья станут послушными марионетками в руках всесильного Леопольда, уже в своей инаугурационной речи Отто заявил о планах проведения в жизнь политики «Нового гедеонизма». Название, как и сама программа, таило в себе подвох: во-первых, не расслышавшие второй буквы «е» герменевты с неподдельным энтузиазмом встретили весть о переориентации общества, во-вторых, прославление деяний Гедеона Маргенштерна, стоявшего на скептических позициях, являлось идеальной платформой для новой волны скептицизма и позволяло подвергнуть критике Леопольда, а затем и Натаниэля, находясь за ширмой великого имени одного из отцов унгерналистики. Наивысшей точкой политики «Нового гедеонизма» стала организованная обществом поисковая экспедиция. Отто, уподобившись Дюмон-д’Юрвилю, в окружении «Лукулловых сотрапезников» отправился в Ливийскую пустыню на поиски останков Гедеона, которому суждено было сыграть роль принявшего смерть от рук микронезийцев Лаперуза.


Ничуть не стушевавшись после предопределенного провала экспедиции и вернувшись в Германию, Отто начал еще более ожесточенную скептическую кампанию и занялся изданием журнала «На фронтах унгерналистики», ставшего рупором нещадной критики современной науки и по праву именуемого самим Отто «дубиной Коммода». На страницах журнала Отто открыто констатировал процесс затухания исследовательской мысли и заявил о кризисе девальвации знания, грозившем унгерналистике неизбежным банкротством[118]. Кампания имела успех: незыблемые концепции обращались в прах, признанные авторитеты сгорали как свечки, по обществам унгерналистов прокатилась волна буйных помешательств и самоубийств. Так, не выдержав травли, покончил с собой Энцо ди Джиостро, приняв смертельную дозу экзотического кебаба из кунжутного краба. Апогеем наступления стали теледебаты, на которых Отто уничтожал наиболее сильных противников. Натаниэль, облаченный в кольчугу релятивизма, казался неуязвимым лишь до тех пор, пока Отто не прервал его теоретизирования убийственной репликой:


"Tu la consideres comme un but, elle n’est qu’un effect!"[119]


Так же бесславно пал и Леопольд, в очередной раз пытаясь высмеять оппонента, он был обезоружен фразой:


"L’homme de genie n’a jamais d’esprit!"[120]


Научное поле было расчищено, и на арене появился доселе находившийся в тени брата Персиваль. В 1996 году он опубликовал знаменитые «Делосские постулаты», положив таким образом начало транскреативной унгерналистике. По его мнению, ученые за семь десятилетий не нашли истины по той простой причине, что она, подобно мифической ипостаси греческого острова Делос, имела необъяснимое свойство ускользать от исследователей, меняя свои координаты в зависимости от пространственно-временной принадлежности лиц, жаждущих ее постижения. В результате мыслители имели дело с туманным отражением истины, для того же, чтобы постичь истину абсолютную, необходимо всего лишь пересечь пространственно-временной континуум и оказаться в точке, находящейся по ту сторону творения. Свои рассуждения Персиваль завершал ироничным комментарием, что дескать наука не обладает пока такими возможностями[121].


После выступления Персиваля, как по мановению невидимой руки, прекратилась очернительская кампания Отто; устаревшие в течение года концепции, реабилитированные «Постулатами», вновь приобретали утраченных адептов; их авторы по-прежнему пользовались безграничным уважением; Леопольд вернулся в уютное кресло президента Ассоциации; «лукулловы сотрапезники» по настоянию ушедшего в отставку Отто избрали своим председателем Натаниэля, счастливого от известия о возвращении ему изъятой врачами холодильной шкатулочки с фуа-гра; умалишенные выздоравливали, самоубийцы приходили в себя. В одном из почтовых отделений города Мары была обнаружена телеграмма:


«Дорогой дедушка Гедеон зпт приезжай скорее тчк Максимилиан тчк».


Выяснилось также, что Энцо ди Джиостро жив и скрывается на тайной конспиративной квартире в местечке Кон-о-Топе. Отто Маргенштерн лично поехал к нему и принес официальные извинения. Примирение было скреплено браком Энцо ди Джиостро и юной дочери Отто Шарлотты, с детства влюбленной в импозантного итальянца. В 2001 году у них родился сын, названный Адальбертом. Сей факт, без сомненья, вселяет уверенность в то, что деятельность Великого Клана продолжится и в новом тысячелетии, и надежда на постижение абсолютной истины не умрет в их сердцах никогда.


Читайте продолжение в полной версии книги:

http://chtivo.spb.ru/baron.html


# Об авторах

Олег Новокщенов

Прозаик, поэт, драматург, эссеист, тележурналист и ведущий, историк, энциклопедист, эксперт в области кино. Работает в актуальных жанрах, экспериментируя с традиционными формами. Предпочитает постмодернистские приёмы, к примеру, в качестве шеф-редактора одного из телеканалов выпускал фейковые новости, подменяя унылую реальность перлами эстетики и абсурда. Идейно близок к новому немецкому кино, по радикальности подходов — к венскому акционизму. Последние годы работает художественным руководителем детского театра «Котёнок с улицы Лизюкова». В натурализме постановок доходит до гипертонических кризов прямо на сцене.


Александр Киреев

Художник, графический дизайнер, иллюстратор, автор комиксов. Основатель лейбла sketches from moscow. Не считает литературу своим призванием.


Дмитрий Горшечников

Единственный из соавторов имеет филологическое образование. В течение последних 15 лет занимается исследованиями в области языкознания, которые отказывается предавать гласности. Автор десятков неопубликованных рукописей. Тяготея к эстетике Бунина, преклоняется перед Маяковским. Живя в деревне, проповедует урбанизм, хотя в городе известен как луддит. Воинствующий клерикал и при этом скептик. Отличается эпатажным поведением — бунтарь и ниспровергатель авторитетов. Ведёт скрытный образ жизни, не поддерживает сетевые, электронные и мобильные контакты.


Олег Новокщенов,

Александр Киреев,

Дмитрий Горшечников


Редакторы: Сергей Иннер, Сергей Дедович

Верстальщик: Александра Яшаркина


Полное или частичное копирование материалов книги без разрешения правообладателя запрещено


Вы закончили чтение второй книги независимого издательства Чтиво. Мы не знаем, кто вы и когда вы, но зато вы можете узнать, насколько далеко в данный момент зашло инди-книгоиздание — на нашем канале в Телеграм: t.me/ichtivo


По вопросам сотрудничества пишите на info@chtivo.spb.ru


chtivo.spb.ru


Санкт-Петербург

2018 год

# Примечания

Данный раздел представляет собой частичное переиздание сборника ‘‘La Tete Armee’’ — «Вооруженная голова». Paris, 1905.

Разумеется, не следует думать, будто он похищал документы, следуя примеру няни.

«Великое в малом» (лат.).

«Победа любит старание» (лат.).

Книги имеют собственную судьбу (лат.).

Как считают историки, Ленин произнес слово ‘‘Zeitgeist’’ — «Дух времени».

Этот интересный, поразительно талантливый человек, к сожалению, не смог оказать достойного влияния на судьбу товарищества, так как безвременно почил в 1903 году. Сие печальное событие случилось на приеме у португальского посланника. В самый разгар ужина, когда подавали стерлядь, Самокатов вдруг произнес: «Что-то стала мне соль не солона!» — схватился за сердце и умер.

Royal Historical Society Annual Review, XLVI. — 1933. — P. 1053.

Morgenstern A. ‘‘Gottentots, Between Tradition and Modernity’’. London, 1895.

См.: British Journal of African Studies, IV, 1897; I, 1898; II, 1898; II, 1899.

Morgenstern A., ‘‘The Mental Currents’’ London, Oxford, 1903. Избранные места были опубликованы: Jahrbuch der Psychoanalyse, I, 1909; International Zeitschrift fur Psychoanalyse, V, 1911; Imago, VIII/2, 1912; Journal of Neurology and Psychopathology, vol. 1, 1918; Internationaler Psychoanalyticher Verlag, I, 1921. В русском переводе: Моргенштерн А., «Токи головного мозга». Москва, Госиздат, 1923.

Ни одно из сочинений Алоиза Моргенштерна, написанных после 1903 г., до сих пор не издано. Здесь и далее цитируются источники, находящиеся в архивах частных коллекционеров.

В конце 1908 г. по высочайшему соизволению короля Испании Альфонсо XIII благородный клуб «Депортиво де Ла Сала Кальвет» перешел под покровительство короны. Тогда же крупный общественный деятель Галисии и близкий друг Р. Ф. Унгерна Хосе Мария Абало направил барону письмо, в котором приглашал его в Ла-Корунью, предлагая возглавить преподавание диэтетики и эротематики в аристократической гимназии «Ла Сала Кальвет». Барон Унгерн провел в Галисии пять лет, оставив о себе добрую память. Его пребывание в Испании было прервано в мае 1914 г. начавшейся мировой войной.

Название «Выборгский период» связано с тем, что с апреля 1909 по октябрь 1917 гг. Алоизий Моргенштерн квартировал на Выборгской стороне, в одном из старых мещанских особняков, куда была перенесена штаб-квартира общества «Табль-дот».

Моя вина! (лат.)

Это уже что-то (франц.).

С латинской ясностью (франц.).

Современники описывают И. К. Волноногова как очень сильного человека. Судя по отрывочным сведениям, он обладал чрезвычайной ловкостью и был по-звериному хитер. Вообще, о штабс-ротмистре много и охотно рассказывали, например, о том, как в петроградских кафешантанах он на спор гнул бровями гвозди. Известно также, что из-за неуме ренного хвастовства и крайней молодцеватости ему еще в полку было присвоено прозвище «Капитан Матамор — истребитель мавров».

Прекрасная эпоха (франц.).

Мимоходом (франц.).

Что делать? (франц.).

«Надо бороться за искусство» (франц.).

Необходимо уточнить, что в конце 1921 г. слухи о смерти Унгерна были подтверждены очевидцами. Огромный резонанс в эмигрантской среде вызвал так называемый «последний приказ» барона: «Nota Bene: обнаружите Блюхера — немедленно расстрелять! Здесь, чорт возьми, действующая армия, а не институт благородных девиц, и не салон Анны Павловны Шеррер…» Эти слова передавались из уст в уста и звучали подобно магическому заклинанию. Ситуация, таким образом, благоприятствовала публикации сочинений барона независимыми лицами.

Impressions de Théâtre, N9 (56), 1922.

Берегитесь консулов (лат.).

Интересно, что в Советской России публикация произведения Р. Ф. Унгерна была воспринята не менее ожесточенно — как эхо «звериного голоса контрреволюции» и «последняя диверсия» старого режима.

Настойка боярышника (лат.).

Объектом ненависти (франц.).

Многоглавое чудовище (лат.).

Простите мне это слово (франц.).

После этого во многих отношениях примечательного письма во французской печати развернулась острая полемика между Алоизием Моргенштерном с одной стороны, и Бенедиктом, Вильгельмом и Гедеоном Маргенштернами с другой. В пылу дискуссии противники не брезговали никакими аргументами и из статьи в статью переходили на личности. Достаточно сказать, что Моргенштерн называл братьев «немвродами», а те, в свою очередь, с плохо скрываемым ехидством именовали его «Эриком Яном Хануссеном унгерналистики».

С кафедры (лат.).

«Эстетическое завещание барона Унгерна» (англ.). Книга так и не была закончена по причине неуклонного ухудшения состояния здоровья автора.

Против права и нравов (лат.).

Русские новости. — N6, 1930.

Эти события происходили на фоне сложного политического и общественного климата, вызванного выстрелом Горгулова в мае 1932 года.

Псевдоним известного парижского фотографа Эльсомбреро де Треспикоса.

т. е., кукольному Петрушке.

В защиту своего дома (лат.).

К истине через науку (лат.).

Национального движения (исп.).

«Трансформации» (исп.).

Шнапс, водка (нем.).

Водка, букв. горящее вино (нем.).

«Нас обвинят в трусости… всеобщее презрение…» (франц.).

Rombouts R., "The Orange Book". — N. Y.: Routhlege, 1992.

Как следует из ряда мемуарных источников, Ромбоутс конфликтовал с атаманом Семёновым, видевшим во всех поклонниках творчества Унгерна лазутчиков и убийц, подосланных Блюхером.

Тем не менее, добродушные старики охотно вспоминали прошлое. Так, например, они готовы были часами рассказывать о памятных матчах команды «Депортиво де Ла Сала Кальвет», в которых Р. Ф. Унгерн принимал участие. Оказалось, барон виртуозно играл в футбол и даже практиковал свой особый стиль: получив мяч, он неудержимо врывался в штрафную и мощно бил с обеих ног.

«Молчание» (перс.).

«Давайте выпьем за…» (перс.).

«Богач» (нем.).

Federal Agency of Special Research — Федеральное агентство по особым исследованиям США.

«Это абсолютный бред» (англ.).

Деятельность фирмы не замыкалась на русскоязычных источниках. Компаньоны занимались спекуляцией разнообразным антиквариатом, снабжая предметы старины собственными сертификатами подлинности. Успешность бизнеса определяло четкое разделение труда: Ромбоутс вел переговоры до стадии подписания бумаг (после второго инсульта он не владел правой рукой), а затем появлялся ван дер Роэ и ставил эффектную точку, виртуозно пользуясь своим актерским даром и прогрессирующей старческой глухотой.

«Главное не навреди» (лат.).

Поговаривали, что М. А Маданников начал собирать собственную коллекцию после знакомства с завещанием П. Е. Кердышкова. Отставной коллежский асессор Пафнутий Емельянович Кердышков (ум. в 1819 г.) оставил после себя обширное и весьма любопытное наследие. Незадолго до смерти он закончил масштабный матафизический трактат «De rebus cunctis et quibusdam aliis», в котором, между прочим, предсказал появление в начале XX столетия эликсира бессмертия. Ключ к расшифровке его формулы, сокрытой в странном сочинении неведомого автора — хранителя таинственного архива, он приводил тут же, предлагая читателю самостоятельно разобраться в нелепом нагромождении химических, математических и нотных знаков.

Следует отмести еще одну, на наш взгляд, абсурдную версию, согласно которой, получив архив, Маданников отправился в Швецию, где, выдавая себя за сына барона Унгерна, вошел в доверие к одному местному драматургу, впоследствии по странному стечению обстоятельств сошедшему с ума.

«Всеобщее счастье или смерть!» (франц.).

В письмах М. А. Протасова содержится необычайно много информации о друзьях барона Унгерна — генерале Семёнове и Никонове, из чего можно заключить, что Протасов был знаком с ними лично. Впрочем, это не доказывает наличия связи Протасова с Унгерном и не раскрывает подоплеки истории с продажей архива.

Каплер не знал того, что известно нам: Н. Поливаева-Стеклова не только выжила, но и получила после этого инцидента широкую известность в среде ленинградской интеллигенции.

«Для важных особ» (франц.).


Эпистолярное наследие П. Е. Кердышкова состоит в основном из неотправленных писем, предназначавшихся его сыну Аполлонию, проходившему обучение в Сорбонне. Дело в том, что камердинер Кердышкова — Доримедонт Скопцов, будучи человеком традиционных воззрений, с крайним недоверием и даже отвращением относился к занятиям алхимией своего господина и, заботясь о его репутации, тщательно скрывал их от родственников и знакомых семьи. Благодаря его дотошному контролю переписки хозяина, большая часть которой была просто изъята и спрятана, сегодня мы располагаем целым комплексом весьма своеобразных и интересных исторических источников. В письмах затрагивается множество научных проблем, вот лишь три наиболее существенные: философский камень, эликсир бессмертия, свойства воды. В связи с последней темой в высшей степени любопытным представляется письмо Кердышкова-старшего французскому химику Полю Макеру. В 1775 г. Макер оказался на пороге важного открытия: при сгорании водорода ему удалось получить воду. Поскольку в то время вода считалась неделимым веществом, исследователь, дабы не прослыть сумасшедшим, предпочел не обращать на результат эксперимента никакого внимания и продолжал утверждать что вода — простое вещество. Такое безразличие к науке привело Кердышкова в неистовство и заставило его написать французу весьма резкое письмо, которое — как можно догадаться — адресатом не было получено.

Самогон Каплера — Фадеева производился из гневных писем в адрес президиума Союза писателей первого и настаивался на старых рационализаторских предложениях второго. Возможно, благодаря этому он обладал замечательным, поистине чудодейственным свойством отличать хорошую литературу от плохой. Хорошей он не причинял никакого вреда, но стоило лишь слегка омочить в нем слабое или вовсе бездарное сочинение, как оно тотчас покрывалось масляными пятнами и характерными химическими ожогами.

«Делай все» (лат.).

«Быть иль не быть?» (англ.).

«Стой путник» (лат.).

«Теперь или никогда!» (ит.).

«Ну же, смелее!» (нем.).

«Делай, что должен, и будь, что будет» (франц.).

Для более полного раскрытия научной проблематики мы публикуем избранные фрагменты из книги Б. Хундберграбена, посвященной истории осмысления творческого наследия Р. Ф. Унгерна за рубежом (Hundbergraben B. Margianian chronicles. — N. Y., Philapater, 2001).

Согласно общепризнанной в современной науке концепции, основоположником унгерналистики принято считать доктора Алоиза Моргенштерна, автора первого опубликованного научного труда о Р. Ф. Унгерне (Моргенштерн А., «Гносеологическая экспонента в декартовых координатах майевтических систем. Непредвзятая критика философии барона Унгерна», Севастополь, 1918). Б. Хундберграбен придерживается достаточно спорной позиции, корни которой уходят в ультрареакционную немецкую историографию 30-х годов XX века.

Маргенштерн Я., «Полное собрание триалектических парадоксов барона Унгерна» — Париж: “Philapater”, 2000 (2001). — Т. III, с. 256. О специфике публикаций представителей династии Маргенштернов см. комментарий в разделе «Библиография».

Маргенштерн Б., «Идеал завоевания с помощью Дхармы» — Париж: “Philapater”, 1926 (2001), с. — 102.

О пренебрежительном отношении Бенедикта к Гитлеру свидетельствует тот факт, что в быту ученый именовал фюрера не иначе как «Книболо». — Б. Х.

Маргенштерн Ю., «Точка отсчета — реальность. Футурологические экзерсисы барона Унгерна» — Париж: “Philapater”, 1998 (2001), с. 513.

Маргенштерн Э., «Один и без оружия» — Париж: “Philapater”, 1998 (2001), с. 79.

Маргенштерн Г., «Феномен экзистенциального диссонанса или барон Унгерн как абсолютное ничто» — Париж: “Philapater”, 1929 (2001), сс. 54—60, 119—122, 340.

Маргенштерн Ш., «Мольберт. Абсент. Прогрессивные взгляды» — Париж: “Philapater”, 1999 (2001), с. 220.

Монография вышла в свет накануне трагедии 11 сентября 2001 г.

Свершилось (греч.)… Увы, несчастный юноша (лат.)… Куда приводят дурные пути (фр.).

Минеральные воды «Виши» рекомендовались пациентам, страдавшим заболеваниями печени. — Б. Х.

Кстати, дорогой (фр.).

Маргенштерн Ч., «Путешествие в страну деда» — Париж: “Philapater”, 1997 (2001), с. 207.

Маргенштерн Ц., «Сапфическая связь Минервы и Киприды» — Париж: “Philapater”, 1988 (2001), с. 16.

Дитя старой марсельской мостовой (фр.).

Позднее статьи были сведены в сборник: Маргенштерн Е., «Загадочный мужчина с нимбом и без» — Париж: “Philapater”, 1937 (2001).

Маргенштерн Х., «Сфинкс без загадки» — Париж: “Philapater”, 1994 (2001), сс. 77—152.

Грезящая о мертвых (нем.).

Шлюха (фр.).

Эльсомбреро де Треспикос — вымышленное имя аргентинского художника парагвайского происхождения Ивана Санчеса Рикарте де ла Крус-дель-Эхо, полученное им в честь головного убора героического деда по материнской линии, сражавшегося в войсках Хусто Хосе де Уркисы и павшего в 1861 г. на реке Павон от предательски метких пуль артигистов Восточного берега. — Б. Х.

Женевьева без конца повторяла слова, якобы сказанные человеком, лишившим ее невинности: “Que m’importe que tu sois sage? Sois belle! Et sois triste!”. — Б. Х.

«Сумасшествие ради свободы» (лат.).

Маргенштерн Ф., «Тирсоносцы и вакханты унгерналистики» — Париж: “Philapater”, 1999 (2001), с. 111.

Da Costa R. Ignition of the libido. N. Y., 1956.

Маргенштерн У. Потаенные корунды Хангая. — Париж: “Philapater”, 1976 (2001), с. 93.

Маргенштерн Т., «Бессилие разума» — Париж: “Philapater”, 1983 (2001), с. 288.

«Каждому свое» (нем.).

Притягательное ощущение новизны (фр.).

Маргенштерн С., «Маленький солдат на последнем дыхании хочет жить своей жизнью» — Париж: “Philapater”, 1987 (2001).

Работа была опубликована в «Les Cahiers du Communisme», позднее вышла отдельной брошюрой: Маргенштерн И., «Не склонившие головы» — Париж: “Philapater”, 1971 (2001).

Маргенштерн Л., «Мир унгерналистики, мир предметности. Взаимосвязи и несовместимость» — Париж: “Philapater”, 1965 (2001).

Маргенштерн К., «Суть постижения и динамическая модель всеобщего блага» — Париж: “Philapater”, 1963 (2001).

«Кто такой мистер Ромберг?» (англ.).

Искусственном раю (фр.).

Мать семейства (лат.).

«Приношу свои извинения просвещенной публике» (фр.).

Эухенио Ромберг начинал как художник. Его первые работы в целом тяготеют к умеренному дадаизму, хотя уже в них проскальзывает некоторое творческое бесстыдство, которое позднее перерастет в страсть к самоэпотажу. В 1976 году Ромберг закончил художественную школу и увлекся пуантилистическими экспериментами, при этом он отверг кисти и перешел на работу малярным валиком. Из-за довольно крупных мазков его картины стали приобретать нескромные размеры, и до покупки самолетного ангара в сердце веракрузских трущоб живописец был вынужден работать на открытом воздухе. Раз или два он приглашал из соседних деревень парней покрепче, чтобы те лопатами смешивали краски, однако, быстро растратив все средства на подмастерьев, отказался от уже принятых заказов и ушел в андеграунд. Почти десять лет в подвале, вырытом под ангаром, Ромберг неутомимо писал в стиле «к порядку!», совмещая на картоне размером 50X50 мм супрематическую пластику с фактурой контурного пейзажа. Перед депортацией из Мексики Ромберг выставил на продажу все свои работы, которые мгновенно разошлись по частным коллекциям. — Б. Х.

Прекрасное в ужасном (фр.).

«Не прикасайся ко мне!» (лат.).

Прекрасное небо Италии (фр.).

Сладчайшее ничегонеделание (ит.).

Карт-бланш (фр.).

«Если и неправда, то хорошо придумано» (ит.).

Безмолвные фигуры (лат.).

Маргенштерн Н., «Флуктуации чистого разума» — Париж: “Philapater”, 1992 (2001).

«Я — гей. А ты?» (нем.).

«Солидаритет! Солидаритут! Солидаридат!» (исп.).

Статья вышла в первом номере альманаха «На фронтах унгерналистики», всецело посвященном насущным проблемам методологии. После внесения незначительных исправлений материал лег в основу трехтомника: Маргенштерн О., «На пепелище Логоса или летаргия формообразующих потенций» — Париж: “Philapater”, 1995. — Т. 1,2,3.

«Ты считаешь это целью, а это всего лишь следствие» (фр.).

«Истинному гению неведомо остроумие» (фр.).

Маргенштерн П., «По обе стороны истины» — Париж: “Philapater”, 1996.